Небосвод, окрашенный ализарином чернил, из сине-зелёного постепенно превратился в чёрный. Тусклый свет масляной лампы отражался в вагонном стекле дрожащим пламенем. Откинувшись на спинку сиденья, Клим вскоре заснул, забыв о прихваченной с собой книге. Накопившаяся за прошедшие сутки усталость дала о себе знать.
Когда первые проблески солнца осветили купе, паровоз начал постепенно сбавлять ход на разъездах. Вскоре замелькали аккуратные белые домики с черепичными крышами и дорожные будки со шлагбаумами.
Ардашев отворил окно, и свежий ветер приятно обдал лицо. Ещё через полчаса вагон, подрагивая на стрелках, плавно подкатил к дебаркадеру и замер. Позади остались пятьсот восемьдесят девять километров. Протяжный гудок возвестил об остановке. «Триест! Триест! Триест!» — как-то смешно и почти по-петушиному прокричал обер-кондуктор, и люди потянулись на выход.
Вокзал Зюдбанхоф Южной железной дороги встретил вояжёра знакомой каждому приезжему утренней тишиной, когда человеческий муравейник ещё не гудит и не суетится, как это бывает в полдень. Сонные пассажиры, точно измученные дальним переходом лошади, молча покидали вагоны, а другие, тоже не доспавшие, занимали освободившиеся места, чтобы за два с небольшим часа добраться до следующей, но уже итальянской станции — Венеции.
Выйдя к бирже колясок, Клим нанял извозчика, который всего за одну крону согласился довезти гостя до отеля «Европа» на Виа Сан-Лазаро. Неподалёку от гостиницы находилось российское консульство. Торопиться не было смысла, и Ардашев, удвоив таксу, попросил возницу сначала показать город. Предложение седока было встречено с радостью, и кучер покатил одноконный экипаж в Триест, до которого ещё предстояло ехать минут десять-пятнадцать.
У самой окраины начиналась Старая гавань, тянувшаяся до маяка. Виднелись открытый рейд и несколько молов. Австрийцы, решив превратить порт в современный морской транспортный узел, объявили часть Старой гавани, шедшей от самого вокзала Южной железной дороги до прибрежного района Баркола, режимом порто-франко[44], что увеличило поток торговых судов более чем в десять раз и позволило построить современные сооружения (элеваторы, причалы, цистерны с трубопроводом и насосами, паровые краны и склады) на второй части Старой гавани — от Арсенала пароходной компании Ллойда в бухте Маджио до маяка. Отсюда теперь уходили прямые рейсы в Истрию[45], Далматию[46], Египет, Пирей, Константинополь и Одессу.
Кучер направил коляску по виа Корсо, лучшей улице города. Он с гордостью показывал Ардашеву театр «Комунале», площадь Пьяцца делла Борза, грандиозную Биржу и Кафедральный собор. Стеной стояли трёх, четырёх- и даже пятиэтажные помпезные здания в стиле австрийского барокко и венецианские постройки, до сих пор сохранившие строгие черты Средневековья. Ардашеву открылась красивейшая часть города — площадь Пьяцца Гранде с великолепной ратушей, дворцом наместничества и зданием компании Ллойда. Далее автомедон повёл экипаж по узким кривым улочкам, ведущим на вершину горы, где стоял замок Кастель-Сан-Джусто, бывший когда-то крепостью. Отсюда открывался чудный вид на гавань, занятую десятками пароходов и парусников, ещё продолжавших бороздить морские просторы в качестве грузовых судов.
Солнце уже поднялось над городом, и Клим велел извозчику вернуться к отелю. Не доехав до гостиницы ста метров, Ардашев остановил экипаж перед магазином для джентльменов «Whiteleys». Лучшего места для планируемых покупок и желать не стоило. Вскоре в новом чемоданчике нашли своё пристанище: бритвенные и туалетные принадлежности, купальный костюм, две пары белья, пара сорочек и канотье. Трость Клим выбрал классическую, с дубовым шафтом[47], укреплённым металлическим наконечником во избежание повреждений. Рукоять — конусообразная, бронзовая. «Строго и достойно», — оглядев покупку, рассудил молодой дипломат.
Теперь можно было заселиться в гостиницу и уже потом посетить консульство. Вывеска «Европы» маячила за кроной молодого вяза. Не прошло и пяти минут, как услужливый портье, переписав данные паспорта российского дипломата, передал последнему ключ от номера, а ещё через час, приведя себя в порядок, Ардашев вышел на улицу.
Стрелки на циферблате карманных часов показывали половину одиннадцатого. За столиком кондитерской чиновник особых поручений позволил себе насладиться чашечкой ароматного кофе, выкурить сигарету и просмотреть местную газету[48]. Он достал из кармана записную книжку, ещё раз внимательно прочитал выписку, сделанную в посольстве, где были указаны данные визитёра, с которым общался второй секретарь до своего исчезновения, и задался вполне логичным вопросом: «Зачем человеку трястись двенадцать часов в поезде, чтобы попасть в российское генеральное консульство в Вене, если он проживает в Триесте, где имеется подобное дипломатическое учреждение, пусть и ниже рангом?» Не найдя сколько-нибудь вразумительного ответа, молодой человек направился к дому под седьмым номером.
Российские дипломаты в воскресенье отдыхали, и только два человека в консульстве были на службе: секретарь и консул. Первый — господин средних лет с уже заметной проплешиной, бритым подбородком и усами трапецией, — выслушав Ардашева, кивнул и совершенно по-дружески провёл его к начальнику, который отнёсся к появлению Клима так, как будто знал его со школьной скамьи. Он усадил гостя напротив и, открыв деревянную коробку, предложил кубинскую манилу.
Отрезав кончик сигары серебряной гильотиной, Ардашев закурил. Его примеру последовал и хозяин кабинета. Высокий, с бархатными бакенбардами и нафиксатуаренными усами, сорокалетний статский советник Борис Михайлович Ленивцев, сопроводив взглядом уплывшее в потолок дымное колечко, провещал:
— Телеграмму от Павла Константиновича я получил, потому-то мы и находимся на службе в выходной день. Секретаря консульства вы видели. Инспектор в Фиуме ничего ему толком не рассказал, но Скальчевский откуда-то узнал, что часть вещей Шидловского украли на пляже. Похоже, что русских этот полицейский недолюбливает. Я представляю, как вам будет трудно с ним иметь дело.
— Я бы хотел поговорить с господином Скальчевским.
Консул пригласил секретаря в кабинет и попросил:
— Маврикий Петрович, не сочтите за труд, поведайте ещё раз, теперь уже Климу Пантелеевичу, о своей поездке в Фиуме. Что вам удалось выяснить о пропавшем надворном советнике?
— Откровенно говоря, проку от моего там пребывания было мало, — усаживаясь, сокрушённо выговорил Скальчевский. — Старший инспектор Франц Ковач — человек малообщительный. Вытащить из него слово труднее, чем разговорить немого. Он сообщил лишь, что труп не найден, а значит, поиски не остановлены. На тамошнем пляже есть распорядитель — Андреас Надь. Он хоть и плут, но на язык бойкий. От него-то я и узнал, что часть вещей Шидловского пропала из купальной кабины. Полицейский обещал сообщить хоть какие-нибудь подробности через неделю. Она как раз уже и закончилась.
— И всё? Вам больше нечего сообщить? — разочаровался Ардашев.
— Ну да, — виновато пожал плечами секретарь и, глянув на консула, вымолвил нерешительно: — Вообще-то с Акимом Акимовичем я был хорошо знаком. Я встречался с ним в Вене и в посольстве, и в консульстве. А в прошлую субботу, странное дело, мне показалось, что я видел его в Триесте.
— Что? — привстав от удивления, воскликнул консул. — За день до исчезновения?
— Выходит, так.
— А что же вы раньше молчали?
— Так я и сейчас не уверен, что это был он, — развёл руками Скальчевский. — Я опаздывал на службу и взял извозчика. Проезжая мимо «Европы», вдруг заметил человека, похожего на него, и даму весьма приятной наружности. Они отдыхали на веранде за столиком. Я ещё подумал, что Аким Акимович, вероятно, сегодня в консульство заглянет, так как завтра будет воскресенье и никого на службе не будет. Но в ту субботу он так и не появился.
— По словам посла, он отпросился у него ещё в четверг, — выпуская ароматный сигарный дым, уточнил Ардашев. — Получается, он взял билет в Триест, а не в Фиуме? Но зачем?
— Действительно, странно, — покривил губы Ленивцев.
— Повторяю, господа, я мог и ошибиться. Господин Шидловский холост, да и далеко не красавец, а дама мне показалась достаточно молодой, симпатичной и знатной. Так что, возможно, я видел другого, но весьма похожего на него человека. И если уж совсем быть откровенным, то я любовался больше незнакомкой, чем её спутником.
— Вполне чистосердечное признание, — шутливо заметил консул и, обратившись к Ардашеву, спросил: — Маврикий Петрович нам ещё нужен?
— У меня осталась всего одна просьба, — достав записную книжку, сказал Ардашев. — Не могли бы вы, Маврикий Петрович, принести мне книгу регистрации посетителей консульства. Я хочу проверить, не приходил ли к вам на приём житель Триеста некий Карел Новак? Меня интересует период за апрель, май, июнь сего года.
— Конечно, был. — Секретарь поднял насмешливые глаза. — Только в мае я с ним дважды беседовал. Мы всем консульством затылки чесали, как его отвадить от нас.
— А почему?
— Во-первых, упомянутый вами господин поддерживает движение младочехов, считающих, что чешский народ фактически отстранён от управления в империи, хотя и принёс много жертв как имуществом, так и кровью на алтарь славы Габсбургской монархии, во-вторых, он выступает против Тройственного союза, считая, что это соглашение направлено против братской России, а в-третьих, ратует за переустройство империи на федеративных началах с предоставлением Чехии полной автономии. Ну и в-четвёртых, он считает, что полномочия чешского сейма бессовестно урезаны, потому что, кроме земского устава, общинных дел и школьного обучения, этот орган не имеет права на серьёзные законодательные инициативы.
— А разве плохо, что человек полностью разделяет точку зрения Петербурга и ратует за славянский мир? — удивился Клим.
— Видите ли, — вмешался консул, — он оказывает нам медвежью услугу. Мы не сомневаемся, что господин Новак находится под наблюдением тайной полиции, и потому любое происшествие, так или иначе связанное с ним, бросит тень на консульство, что чревато дипломатической нотой, а Певческий Мост требует от нас ни в коем случае не обострять отношений с Веной. Любой скандал нам ни к чему.
— А с какой же целью он к вам наведывался? Уж не о судьбе ли чешского народа порассуждать?
Скальчевский рассмеялся:
— Нет, его политические суждения выскакивали у него между техническими формулировками. На самом деле он пытался продать нам свои идеи. — Видя недоумение на лице Ардашева, секретарь пояснил: — Карел Новак — математик, физик и астроном. Раньше он учительствовал в одной из местных гимназий, но потом из-за того, что пражская «Политика» напечатала его статью об отсутствии у чехов подлинного самоуправления, местная управа отстранила его от преподавания в школе. В настоящее время он перебивается частными уроками и пытается разбогатеть за счёт своих многочисленных изобретений.
— Да? И насколько они полезны?
— Насчёт прогресса я затрудняюсь сказать, — хмыкнул секретарь, — но фантазии этого современного Леонардо да Винчи безграничны. Они простираются от исправления Царь-колокола переливанием расплавленного металла и новой формовкой до вызывания искусственного дождя в Поволжье путём воздействия электрическими разрядами на верхние слои атмосферы посредством привязанных аэростатов, соединённых проволоками с батареями, от которых должен поступать ток высокого напряжения… Видите, — расхохотался Скальчевский, — некоторые его работы настолько въелись в мой мозг, что я их почти выучил наизусть.
— Царь-колокол, Поволжье, — задумчиво произнёс Клим. — Так он и впрямь любит Россию?
— Более того, он считает, что при данном угнетённом положении славянских народов в Европе Россия — единственная страна, способная встать на их защиту, поэтому она и должна воспользоваться продуктом его гениального разума. Однако все эти сотни страниц формул, вычислений и чертежей сущая несуразица.
— Вы в этом уверены?
— К сожалению, это так. В прошлом году, — секретарь многозначительно посмотрел на консула, — с согласия Бориса Михайловича я отправил дипломатической почтой в нашу Академию наук несколько его предложений и попросил дать им оценку. Ответ не заставил себя долго ждать. Учёные мужи даже не соблаговолили прислать ответное сопроводительное письмо, а лишь черканули в левом верхнем углу нашего обращения красным карандашом: «Бред безумного!»
— Это не делает им чести.
— Однако смею предположить, что ваш интерес к этой личности вызван его визитами к нашим коллегам в Вену, не так ли? — поинтересовался консул.
— Да, он несколько раз встречался с Шидловским. А я, как вы понимаете, пытаюсь опросить всех, с кем виделся Аким Акимович перед своим исчезновением, и потому хочу прямо сейчас встретиться с этим человеком. У меня указан его адрес: Виа Донота, 12. Это далеко отсюда?
— Совсем нет. Это старейшая улица в Триесте. Но в это время вы вряд ли его застанете дома. Скорее всего, бывший учитель торчит в кафе «Ориенталь», что на Пьяцца Гранде. Узнать его нетрудно: старик шестидесяти двух лет, вечно всклоченные волосы, с профессорской седой бородкой и обвислыми моржовыми усами. Он там обычно играет в шахматы, курит трубку и пьёт кофе… Вам принести книгу регистрации посетителей консульства?
— Да, пожалуй, гляну.
Секретарь вышел и, вернувшись через полминуты, протянул прошитый и пронумерованный толстый журнал:
— Прошу.
— Благодарю вас. Собственно, у меня к вам вопросов больше нет, — проронил чиновник особых поручений.
— Вот и отлично. Маврикий Петрович, можете быть свободны, — распорядился консул.
— Честь имею, господа, — бросил на прощание секретарь и скрылся за дверью.
Ардашев принялся сверять свои выписки с данными книги регистрации. В комнате воцарилась тишина. Наконец он закончил и сказал:
— Господин Новак — единственный, кто посетил оба консульства: в Триесте и Вене.
— Судя по всему, он остался недоволен беседой с титулярным советником[49] Скальчевским и поэтому отправился в столицу, а там уже попал на приём к Акиму Акимовичу.
— Совершенно верно. Мне надобно встретиться с этим местным Архимедом и выяснить детали его беседы с Шидловским.
— Простите, Клим Пантелеевич, вы не верите, что второй секретарь утонул?
— Всё может быть, но в его исчезновении слишком много тумана. Как выяснилось, посол разрешил ему отсутствовать на службе начиная с пятницы, а сам разговор у них состоялся ещё в четверг. Стало быть, в этот же день он мог и уехать, а в пятницу утром уже фланировать по набережной Фиуме с дамой, о существовании которой было известно даже его высокопревосходительству. Но вот Маврикию Петровичу показалось, что в прошлую субботу он видел эту парочку в Триесте. Разве это не удивляет?
— С таким же успехом они могли провести здесь и пятницу, и субботу, а потом утром в воскресенье сесть на поезд и через час с небольшим оказаться Фиуме, — предположил консул.
— Но что случилось потом? Шидловский пропал. Но почему же тогда никто из посольства не удосужился отыскать эту таинственную даму? Неужели о ней ничего не было известно нашим коллегам в Вене? Признаться, я в это не верю. Да и само происшествие на пляже выглядит несколько странно.
— Почему?
— Давайте представим, что эта парочка взяла купальную кабину. Шидловский уплыл, а потом вдруг начал тонуть. Допустим, его хватил удар, и он потерял сознание. А что же его спутница? Даже не подняла крик, чтобы его спасти? Как правило, люди обычно начинают паниковать на берегу, когда теряют из виду знакомых, уплывших в море.
— Она могла в этот момент отвлечься, отойти куда-то…
— Согласен. Но потом, когда вернулась, она должна была забить тревогу или нет?
— Да-да… А что, если в Фиуме её вообще не было? — озадачился консул.
— Думаете, она осталась в Триесте?
— Один из вариантов.
— Тогда почему он уехал без неё?
— Знаете ли, всякое случается. В конце концов, они могли поссориться.
— И он бросил даму одну на произвол судьбы в курортном городе? — усомнился Клим.
— Согласен, это маловероятно. Но ведь и она могла вспылить, и сама вернуться в Вену.
— Предположим. Но тогда, судя по логике человеческих поступков, он либо должен был продолжать отдыхать до вечера воскресенья, либо возвратиться в столицу. Зачем же ему тащиться в Фиуме, если в Триесте развлечений больше и пляжный отдых престижнее?
— Не знаю, — потёр лоб Ленивцев. — Скажите, а Родион Константинович уверен, что второй секретарь собирался отдыхать с любовницей?
— Нет, посол лишь высказал предположение.
— А что, если Маврикию Петровичу второй секретарь привиделся? На самом деле не было его в Триесте. И в Фиуме он приехал один. Жил в гостинице, гулял и дышал морским воздухом, а в воскресенье зашёл в воду, поплыл, а тут судорога свела конечности, ну и всё.
— И труп до сих пор не всплыл?
— Ну, знаете ли, Клим Пантелеевич, всякое бывает! Может, он под винт парового катера попал и его на куски разрубило. А всё остальное довершили рыбы. Или штормом в море унесло.
— Случай с паровым катером маловероятен, потому что раздутое тело утопленника не могли бы не заметить, да и волна откатила бы его от катера, а не притянула бы к винту. А штормов на всём побережье Адриатики не было больше недели. Во всяком случае так пишет местная газета.
— Что ж, выходит, он сбежал? Оставил одежду, деньги, документы и уплыл в Италию? Это положительно невозможно!
— Я этого, Борис Михайлович, и не утверждаю. Ясно одно: обсуждать сырые гипотезы — гиблое дело. Пока у меня вопросов больше, чем ответов. А вот когда будет наоборот, тогда тайна исчезновения второго секретаря посольства и откроется. — Клим поднялся. — Благодарю вас за гостеприимство. Мне пора.
— Был рад знакомству. Когда вы собираетесь в Фиуме?
— Если ничего не случится, то, скорее всего, завтра.
— Удачи вам!
— Взаимно!
После прощального рукопожатия Ардашев откланялся и поспешил в гостиницу.
Портье отеля «Европа», увидев, что постоялец подошёл к стойке, вопросил:
— Чем могу служить?
— В прошлую пятницу, восемнадцатого числа, мой коллега из российского посольства должен был оставить для меня письмо.
— На ваше имя?
— Да.
— Минуточку, — кивнул портье и принялся рыться в ящике, затем он поднял голову и сказал: — Сожалею, но для господина Ардашева ничего нет.
— Что ж поделаешь, — пожал плечами Клим, — вероятно, он поселился в другой гостинице. На этой улице много отелей?
— Всего три: «Бристоль», «Империал» и «Европа». А как фамилия вашего знакомого?
— Шидловский.
Портье перевернул несколько листов регистрационной книги и заключил:
— Да, он снимал у нас двадцать первый номер, но утром в воскресенье уехал.
— Вместе с дамой?
— Нет. Она осталась.
— В том же номере?
— Баронесса Паулина фон Штайнер жила в тридцать второй комнате на третьем этаже. Но во вторник почтальон принёс ей телеграмму, и она тотчас съехала. Простите, — спохватился служащий гостиницы. — Я не должен был раскрывать вам сведения о постояльцах.
Положив на стойку пять крон, Ардашев сказал:
— Позвольте отблагодарить вас. Теперь я знаю, где искать моего приятеля.
— Вы очень любезны, сударь.
— У меня остался только один пустяковый вопрос: а как бы вы охарактеризовали их отношения?
— Я всего лишь раз оказался свидетелем их беседы. Они обсуждали, как лучше провести вечер и куда лучше пойти: в театр оперы и драмы «Армония» или «Филодрамматико», где идут представления не только на немецком, но и на французском языке. Тон разговора мне показался почти официальным. В нём чувствовалась некая холодная почтительность друг к другу. Простите, но больше мне добавить нечего.
— Ну что ж, спасибо.
— Подать вам ключ от номера?
— О нет. У меня ещё есть дела, — бросил Ардашев и покинул гостиницу.
Ему пришлось нанять коляску и вернуться на уже знакомую прямоугольную площадь Пьяцца Гранде, выходящую прямо к морю. Кафе «Ориенталь» располагалось в одной из арок пятиэтажного здания. Маврикий Петрович Скальчевский настолько точно описал местного изобретателя, что Ардашев тотчас узнал его. Вероятно, старик уже наигрался в шахматы и теперь о чём-то размышлял, сидя за уличным столиком, попыхивая трубкой и глядя в голубое южное небо. Рядом с недопитой чашкой кофе покоилась стеклянная пепельница, лежал лист бумаги, испещрённый какими-то формулами, и карандаш с металлическим колпачком.
— Разрешите? — спросил Клим и, получив молчаливое согласие, опустился на стул.
Закурив сигарету, он заказал кофе.
Внезапное вторжение незнакомца, видимо, пришлось не по нраву завсегдатаю заведения, и он, свернув лист, убрал его в карман пиджака.
Видя, что сосед по столику собирается подняться, чиновник особых поручений изрёк:
— А я, собственно, к вам, господин Новак. Меня зовут Клим Ардашев. Я приехал из Вены, где служу в российском посольстве.
Собеседник, чуть не выронив от удивления трубку изо рта, проронил:
— Что? Вы русский?
— Самый что ни на есть.
— Покажите ваш паспорт.
— Извольте. — Клим протянул документ.
— Да, теперь вижу, — облегчённо выдохнул тот. — Простите, но вы говорите без малейшего акцента.
— У меня были хорошие учителя.
— Я подумал, что вы полицейский шпик. Знаете, я чертовски от них устал. Эти австрийские ищейки ходят за мной по пятам.
— Может, выпьем по бокалу мадеры? Я бы с удовольствием вас угостил, если вы не возражаете.
— Я и не думаю отказываться.
— Вот и прекрасно.
Клим дал знак официанту, и тот, получив новый заказ, явился так быстро, что Ардашев даже не успел докурить сигарету.
— Признаться, я ожидал увидеть господина Шидловского. Вы принесли вторую часть обещанной суммы?
— Дело в том, господин Новак, что знакомый вам русский дипломат, скорее всего, утонул в Фиуме. Во всяком случае часть его одежды найдена в купальной кабине этого прибрежного курорта.
— Как утонул? Что значит утонул? Как это могло произойти? — округлив от удивления глаза, затараторил учёный.
— Для того чтобы ответить на эти вопросы, я и приехал в Триест. Мне важно выяснить, с кем и по какому поводу он встречался перед тем, как уйти на дно. Оказалось, что вы общались с ним не только в Вене, но, как я понимаю, и здесь, в Триесте. Ну а поскольку вы упомянули о деньгах, то я прошу вас подробнее пояснить, о чём идёт речь.
— Вы что же, ничего не знаете? — Брови старика вылезли на лоб. — Разве господин Шидловский не уведомил русского посла о моём изобретении?
— Простите, о каком именно?
— Об установке гироскопа на самодвижущую мину или торпеду, как принято сейчас её называть.
— К сожалению, ни мне, ни послу об этом ничего не известно, и потому я буду очень признателен вам за подробности.
— Ничего не понимаю, — дрожащим от волнения голосом проронил Карел Новак.
Он сделал глоток мадеры и, раскурив трубку, изрёк:
— Что ж, тогда я начну с самого начала. Вам знакома детская игрушка волчок?
— Да, конечно.
— А принцип его работы?
— Никогда об этом не задумывался.
— Волчок сохраняет устойчивость во время вращения, находясь на одной точке опоры. Это происходит за счёт гироскопического эффекта, то есть способности тела реагировать на изменение углов его ориентации относительно инерциальной системы отсчёта. А что такое инерциальная система отсчёта вам известно?
— Что-то связанное с первым законом Ньютона?
— О! Похвально! Вы кое в чём разбираетесь. Да, все свободные тела движутся прямолинейно и равномерно либо покоятся. Почти семьдесят лет назад немецкий астроном и математик Иоанн Боненбергер изобрёл гироскоп. Позже французский учёный Жан Фуко усовершенствовал этот прибор для экспериментальной демонстрации вращения Земли. Отсюда произошло и название: от двух греческих слов «вращение» и «наблюдаю». Только вот промышленность всех стран считает гироскоп бесполезной игрушкой. Год назад, листая один из четырёх томов «Общепонятной астрономии» Франсуа Араго, я натолкнулся на фразу о том, что плоскость вращения диска волчка сохраняет то направление, которое ей первоначально дано. И надо было так случиться, что буквально перед этим я прочёл в одной из газет, что сотни учёных умов бьются над проблемой самодвижущихся мин (торпед) для миноносок[50]. Суть её заключается том, что они значительно отклоняются от заданного курса ввиду действия подводных течений и волн. Но если одной из стран всё-таки удастся устранить этот недостаток, то военно-морские силы этого государства займут главенствующее положение в мире. «А что, если такой волчок заставить вращаться с очень большой скоростью?» — подумал я, и вскоре ответ стал очевиден: «В таком случае его ось будет находиться в одном и том же положении, сохраняя неизменным основное направление. Значит, если установить гироскоп внутри торпеды и соединить с вертикальными рулями при помощи тяги и промежуточной рулевой машинки, то в случае воздействия волн или подводных течений на торпеду гироскоп, воздействуя на рули, вновь заставит этот смертоносный снаряд лечь на заданные координаты. Но если нет ни подводных течений, ни волн, то при прямом ходе торпеды её вертикальные рули остаются в неподвижном состоянии. — Астроном замолчал, вновь потянул трубку и добавил: — Только Россия поможет славянским народам Европы сохранить свой язык и культуру. И потому я считаю, что русский флот должен стать самым современным.
— Полагаю, вы обращались в наше консульство с предложением купить у вас это изобретение?
— Ну конечно! Здесь, в Триесте, надо мной только посмеялись. Сказали, что Россия не нуждается в подобном военном новшестве. Но как же не нуждается, когда ваша страна покупает торпеды Купера, изготавливаемые на заводе в Фиуме, которые, как и все самодвижущие мины, значительно отклоняются от курса? Проблема в том, что я не могу запатентовать своё открытие, потому что пока не придумал, как заставить гироскоп вращаться со скоростью двадцать тысяч оборотов в минуту. Я вычислил математически, что именно при такой скорости рули торпеды будут слушаться гироскоп. Но, поверьте, пройдёт ещё полгода-год, и я решу эту проблему. Однако для этого мне нужны деньги, чтобы хоть как-то существовать и построить собственную кустарную лабораторию. Господин Шидловский поверил в меня. Я продал ему письменное изложение своего изобретения и чертежи за смехотворную сумму — тысячу крон, но получил только пятьсот. Остаток он обещал передать уже на этой неделе.
— Когда вы с ним виделись?
— В прошлую субботу.
— Где состоялась встреча?
— Здесь, в полдень. Об этом мы договорились с ним ещё в Вене. Он прислал мне условную телеграмму за сутки до своего приезда. И что теперь? Он так глупо погиб в море? А вы, как я вижу, совершенно ничего не знаете?
— Сколько вам нужно времени, чтобы воссоздать ваши записи и чертежи? Я готов исполнить обещание Шидловского и передать оставшиеся пятьсот крон, но только при условии, что вы отдадите мне такие же бумаги, как те, что вы продали ему.
— Даже так? Что ж, хорошо! — обрадованно воскликнул Карел Новак. — За день-два успею. Часть расчётов я писал под копирку, сохранились и черновики. Слава богу, что я их ещё не выбросил. А вот с чертежами придётся попотеть, но ничего. Я справлюсь. Кстати, — учёный радостно сверкнул глазами, — кое-что можно сделать иначе! За эти дни я несколько усовершенствовал конструкцию.
— Замечательно, — спокойно отреагировал Клим. — О чём ещё вы говорили с Шидловским?
— Перекинулись парой слов о море, погоде и следующей встрече. Он очень спешил, и у меня сложилось впечатление, что он боялся слежки.
— В чём это выражалось?
— Он то и дело озирался по сторонам, нервничал. Это было очень заметно.
— Он пришёл один или с дамой?
— Нет-нет, конечно, один.
— А куда он положил ваши бумаги?
— Ещё в Вене он дал мне двадцать крон, чтобы я купил кожаный портфель, как тот, что был у него. Точно такого я не нашёл, но приобрёл похожий и положил в него записи. А здесь за столиком мы ими обменялись.
— Нам следует условиться о точной дате следующей встречи. Часам к десяти завтрашнего вечера вы успеете?
— Вижу, вы очень спешите.
— Времени совсем не осталось.
Старик покусал губы и согласился:
— Ладно. Завтра в десять я буду на этом месте.
— Тогда давайте опять обменяемся портфелями. Подскажите, пожалуйста, какого цвета и фасона должен быть мой, чтобы он не отличался от вашего.
— Чёрный, с двумя застёжками, модель «Лорд». Я приобрёл в магазине «Whiteleys».
— Хорошо. Тогда купите ещё один. Я добавлю к пятистам кронам ещё двадцать. Вас это устроит?
— Вполне.
— Вот и отлично.
Клим не спеша допил вино и докурил сигарету. Оставив на столе несколько монет, он сказал:
— Думаю, вам следует соблюдать осторожность. За нами наблюдает господин в серой шляпе. Он сидит за столиком внутри кафе и пялится на нас через стекло. Именно поэтому я не стал передавать вам деньги на покупку портфеля. Давайте встанем одновременно и разойдёмся в противоположные стороны. Я пойду к морю, а вы — к дороге. Соглядатаю не останется ничего другого, как увязаться за мной. Ведь ваш адрес им хорошо известен, а второго топтуна, по-видимому, здесь нет. Обязательно возьмите извозчика и поезжайте домой. Не стоит нигде останавливаться. Не теряйте время. Договорились?
— Да, всё будет хорошо.
— Буду ждать вас завтра в десять пополудни на этом же месте. Будьте осторожны. До встречи!
— Я вас не подведу. До свидания.
А дальше всё случилось так, как и предполагал Ардашев. Увидев, что Карел Новак и его собеседник направились в разные стороны, шпик заметался на месте, точно сбитая со следа ищейка, потом почесал затылок и поплёлся за Климом.
Убедившись через витрину модного магазина, что всё идёт так, как он и предполагал, чиновник особых поручений лишь улыбнулся в свои короткие усики и, широко выбрасывая вперёд трость, зашагал по набережной Триеста.