Капитан ошибся с прибытием шхуны в Фиуме всего на пятнадцать минут. Клим покинул борт «Святой Марии» ровно в девять вечера. Вместе с ним на берег сошли ещё восемь человек. «Видно, монахи остались на острове», — заключил он, останавливая извозчика. Через десять минут дипломат, сойдя с экипажа, оказался на пересечении Корзо и Адамичевой улицы.

Ардашев ещё издалека приметил сыщика, потягивающего кофе за уличным столиком перед отелем «Рояль».

— Добрый вечер, инспектор. Простите, что опоздал. На то были веские причины. Чуть позже я обязательно их раскрою, — выговорил Клим и велел официанту принести чашку кофе с граппой.

Он плюхнулся рядом и закурил сигарету.

— Зачем вы портите лёгкие? — назидательным тоном спросил полицейский. — Нюхать табак не только безвредно, но и полезно.

— Некоторые его ещё и жуют, — усмехнулся дипломат.

Официант принёс заказ, Ардашев сделал маленький глоток:

— Очень недурно! Кофе и граппа прекрасно дополняют друг друга. Никогда раньше не пробовал.

— Граппа граппе рознь. Всё зависит от сорта винограда и выдержки. Чем дольше напиток находится в бочках, тем мягче у него вкус. Я предпочитаю граппу из Сицилии.

— Обязательно закажу ещё рюмку именно такой. Но меня больше интересуют новости по так называемому самоубийству отставного морского инженера Людвига Пичлера.

— Вы оказались правы. Капитан был задушен, а уже потом подвешен к дереву.

— Вот так дела!

— Понять не могу, кому понадобилось с ним расправляться?

— Я думаю, тому же, кто и задушил Карела Новака два дня назад.

— Но какой у него мотив?

— Не знаю. Возможно, вам подскажет инспектор Грубер из Триеста. Вы уже связались с ним?

— Пока нет. Думаю, сделать это завтра утром.

— Утром у вас вряд ли получится.

— Это почему?

— Потому что прямо сейчас мы должны отправиться на остров Кассионе в монастырь францисканцев. Там в подземной келье уже десять дней содержат в заточении русского дипломата Шидловского. И вы обязаны спасти его. Я только что оттуда.

— Вы?

Чашка кофе застыла в руке инспектора у самого рта.

— Что за бред?

— Всё именно так, как я сказал.

— А почему же вы сами его не освободили?

— Я пытался это сделать, но меня так съездили по затылку, что я потерял сознание и очнулся уже на шхуне, когда она держала курс на Фиуме. Полчаса назад я был ещё под парусами.

— Позволите проверить правдивость ваших слов?

— Вы хотите осмотреть мою голову?

— Именно.

— Что ж, пожалуйста.

Инспектор поднялся и, зайдя сзади, осторожно раздвинул волосы у Ардашева на затылке.

— Поосторожнее, инспектор! Чертовски больно!

— Ого! Вот это вас саданули! Вам нужно срочно в больницу. Удар нанесён кулаком. И это вас спасло. Если бы вас огрели дубиной или молотком, вы бы уже предстали перед Господом. Возможно, у вас лёгкое сотрясение мозга. А вы кофе с граппой пьёте и курите вдобавок. Разве можно! Вам надобно к доктору, иначе до утра не дотяните. Едем! Срочно!

— В первую очередь мы должны освободить русского дипломата. Всё остальное — потом.

— Ночью никто не согласится плыть к острову, — усевшись, проговорил полицейский. — Там полно отмелей. На Кассионе нет маяка и легко сбиться с курса. К тому же ветер усиливается. Очень похоже, что будет шторм. Ни один рыбак не поднимет паруса.

— Я хорошо заплачу.

— Бесполезно. Жизнь дороже денег.

Ардашев сделал знак официанту, и тот мигом отреагировал.

— А принеси-ка мне, милейший, три рюмки сицилийской граппы и два кофе.

— Сию минуту, — кивнул тот и скрылся.

— Вы что, с ума сошли? Вам нельзя столько алкоголя и кофе.

— Кофе я заказал на двоих, а граппу на троих.

— А кто третий? — недоуменно повёл глазами Ковач.

— Моя рана.

— А почему вы не хотите в больницу? Я поеду с вами и всё устрою.

— Вы очень любезны, дорогой инспектор, но вечер так чуден, а собеседник настолько интересен, что грех куда-то бежать и торопиться. Свежий воздух куда приятнее запаха касторки и немытых человеческих тел в душной больничной палате. К тому же граппу там не наливают и курить не велят.

Официант принёс заказ и удалился.

— Salute![74] — предложил Клим.

— О! Вы владеете итальянским?

— Нет, просто за соседним столиком уже дважды выпили и произнесли этот тост.

— Salute!

Когда две рюмки опустели, Ардашев вынул носовой платок и, смочив его в третьей, стал прикладывать к больному месту.

— Позвольте я вам помогу, — поднялся сыщик.

— Если вас не затруднит.

Инспектор обрабатывал рану, а Клим морщился от боли. Наконец полицейский вернул платок, испачканный пятнами сукровицы, и сказал:

— Если рука злодея была без перчатки, то его костяшки тоже должны опухнуть.

— Чувствительно вам благодарен, — изрёк Ардашев и закурил новую сигарету.

— Господи, вы опять курите! Ну зачем? — взмахнув руками, как-то по-отечески забеспокоился полицейский.

— Хочется.

— А вы не поддавайтесь этому желанию. Боритесь с ним!

— На Востоке говорят, что самый лучший способ избавиться от соблазна — это поддаться ему.

— Они там со своими падишахами, караванами и гаремами такого нагородят, что нашему брату европейцу не выжить. Ну их к лешему! Раз уж вы не хотите ехать в больницу, то поведайте в подробностях, что произошло с вами на острове.

Клим кивнул и принялся повествовать о встрече с художником и о своём посещении Кассионе. Из рассказа Аугусто Манчиони он опустил лишь деталь с непромокаемым поясом надворного советника.

— Сдаётся мне, что ваш пропавший дипломат и чёрный монах — подельники. Они обо всём договорились. Знали о времени прохождения шхуны мимо пляжа и условились о «спасении». Одно только непонятно: куда ваш коллега ухитрился спрятать квитанцию из камеры хранения? Могу лишь предположить, что у него на шее была непромокаемая сумочка или какой-нибудь пояс. Получается, всё шло, как они условились, до тех пор, пока он не попал на остров. Отсюда следует, что умысел на заточение Шидловского у чёрного монаха созрел заранее. Но теперь злодей понимает, что завтра вы приведёте в обитель полицию и у него осталось два варианта: либо перевести затворника в другое место, либо прикончить. Третьего не дано. Будь я на его месте, я бы выбрал второе. Сдаётся мне, что человек в чёрной рясе такой же монах, как я Дева Мария… А Манчиони я знаю. Он только прикидывается верующей овечкой, а на самом деле — верный пёс барона Риччи. Хорошо, утром я найду паровой катер. И мы отправимся на остров… Да, чуть не забыл. Вашего вора я поймал. Его зовут Никола Вида. Он во всём сознался и написал явку с повинной. Я отпустил его на время. Здорово же вы его отделали! Я вас прекрасно понимаю. С этим народом иначе нельзя.

— Думаете, он не сбежит?

— Нет, у него мать парализованная, а он единственный кормилец. Они живут на Виа Померио, 7. Я пообещал, что арестую его, если он не устроится в порт. Рабочие руки там всегда нужны. Посмотрим. Если есть хоть маленькая надежда на исправление жулика, ею надо воспользоваться.

— Вы очень великодушны.

— Нет, просто я тут каждого дворового пса знаю. И они меня тоже давно раскусили. — Он посмотрел на Ардашева с жалостью и сказал: — На вас лица нет. Краше в гроб кладут. Вам плохо?

— Нет, всё в порядке.

— Завтра утром я пришлю за вами полицейскую пролётку. Вы где остановились?

— В меблированных комнатах на Корзо, 36.

— Стало быть, поселились у синьоры Фиорелли. Искренне сочувствую. Не вздумайте с ней ссориться. Съест с потрохами. Сия вурдалачная семейка немало попила моей кровушки. Лет десять назад я поймал одного воришку, решившего досадить своему соседу — одному из лучших учеников синьора Фиорелли. Но откуда я мог знать, что этот паршивец дал ложные показания? Я тотчас арестовал гимназиста. Какой вой они подняли! На меня посыпались жалобы не только комиссару, но и самому императору. Представляете? Мне пришлось приносить личные извинения родителям отличника. Ох и натерпелся я от них!.. Но что было, то прошло. Завтра в восемь утра коляска будет у порога вашего временного пристанища.

— А нельзя ли пораньше? Часов в пять?

— Можно. Но это вряд ли что изменит. Понимаете, если даже собрать вместе девять беременных женщин, они всё равно не родят через месяц. Капитан парового катера появится на причале ровно в восемь. Пока я с ним переговорю, вас и подвезут. Доброй ночи!

— И вам всего доброго, инспектор!

Клим расплатился за столик, нанял экипаж и, поднявшись на четвёртый этаж, тихо отворил дверь. Он прошёл в комнату, разделся и тотчас заснул. Ему приснилась крыса, которую он встретил в подземелье, но только двуногая и человеческого роста. Она носила чёрную монашескую рясу и, глядя на Ардашева, мерзко хихикала. В одной лапе серая тварь держала ту самую оплывшую свечу в блюдце-подсвечнике, которая у неё почему-то горела, а в другой — удавку, завязанную мёртвым францисканским узлом в три шлага[75]. Отступая, он упёрся в стену. Понимая, что спасения нет, он закричал. Всю ночь Клим метался в постели точно в горячке. Рано утром раздался стук в дверь. С той стороны послышался старушечий голос:

— Синьор Ардашев, с вами всё в порядке?

— Да-да. Я уже проснулся и через полчаса готов завтракать.

— Вероятно, я вас разбудила. Простите, пожалуйста, — всё так же из-за двери вещала синьора Фиорелли. — Но вы так громко звали на помощь, что я испугалась.

— Было жарко, и приснился кошмар.

— Да, у нас всегда парит в это время. Сегодня первое июля. Теперь будет ещё жарче. А в августе вообще адское пекло. Но всё же лучше, чем в африканской пустыне. Говорят, там выживают одни бедуины, а европейцы мрут, как мухи в мороз. Это правда?

— Нет.

— Вы что же, бывали там?

— Да, в прошлом году.

— Ой, я вам не завидую, простите, что разболталась. Завтрак подаст Лаура.

— Благодарю вас! — ответил Ардашев и поднялся, обрадованный тем, что задверная беседа кончилась.

Лёгкое касание затылка рукой вызвало острую боль. «Всё-таки надо было вчера послушать инспектора и поехать к доктору, — грустно подумал он. — Но ничего. Сейчас главное — спасти надворного советника. А всё остальное — потом».