– Что за кислый вид? – громыхнуло над моей головой.

Я испуганно встрепенулась и уставилась на бандитское лицо господина Вааша.

– Это из-за Аршавеше. – Голос госпожи Нориш звучал и укоризненно и виновато.

– Ничего, поскучает, жарче любить будет. – Наг подмигнул мне, и я неудержимо залилась краской. – Оставляй её мне, я сам всё покажу и познакомлю с кем надо. Ползи, утешь этого обиженку.

– Таюна, ничего не бойся и не волнуйся. – Наагасахиа поцеловала меня в щёку. – Я приеду к тебе завтра, а на выходные мы заберём тебя домой. Не скучай.

Я с грустью проводила свекровь глазами и с опаской посмотрела на огромного наагалея.

– Не тушуйся, – он приобнял меня огромной ручищей за плечи, – лучше осмотрись. Красота же?

Я неохотно вскинула голову и невольно моргнула от яркого солнечного света, проливающегося в узкие оконца, веером расходящиеся по круглому потолку. Я удивлённо приподняла брови, не понимая, как так. Ясно же видела, что крыша скатная, не круглая, да и высота холла на четыре яруса не тянула. Наагалей ясно понял моё затруднение:

– Она только спереди такая, – отпустив меня, он сложил ладони домиком, – а потом вниз ступенями идёт. У нас там сад. Девочки тебе потом покажут.

Сад на крыше? Я огляделась с бо́льшим энтузиазмом, отметила две винтовые лестницы с уже знакомыми ступенями. В тот момент, когда я обратила на них внимание, вниз с визгом скатилась нагиня.

– У нас здесь очень красиво, тебе понравится, – заверил меня наагалей. – Первые дни все тоскуют, а потом входят во вкус, чуют свободу, и начинается… Вот, кстати, познакомься.

Я обернулась и увидела высокого худого нага с потускневшим зелёным хвостом, седыми волосами и морщинистым лицом.

– Господин Арреши́р будет твоим переводчиком и личным учителем по наагатинскому языку. Это наагасахиа Таюна.

– Рад знакомству. – Наг обратился ко мне по-нордасски.

– Переводчик? – переспросила я.

– Конечно, – как само собой разумеющееся ответил наагалей Вааш. – По-давридански, я слышал, ты почти не говоришь, а по-нордасски мало кто из девочек говорит. Поэтому уроки ведём на языке большинства – наагатинском. Ничего, справишься.

– Справлюсь? – поразилась я. – Нет, я понимаю, всё правильно, но… Я же буду отставать. Может, я лучше… – Я посмотрела на дверь.

– Ничего страшного, – уверил меня наагалей. – У нас некоторые и по десять лет учатся, не выгоняем. Так что не бойся.

Десять лет?! Арш с ума сойдёт!

* * *

День прошёл очень тяжело, и я начала жалеть о своём решении ещё сильнее. Господин Аррешир помогал мне со всей ответственностью, был очень доброжелателен, остался со мной после уроков и помог разобраться с заданиями. Но сидеть на занятии, ощущать на себе десятки любопытных женских глаз и не понимать ничего из того, что говорят преподаватели, было слишком тяжело. Я пыталась вслушиваться в звуки малознакомой речи и в тихий голос господина Аррешира, который переводил для меня сказанное. Голова болела и пухла, и мне казалось, что я невероятно глупа.

Другие ученицы не спешили знакомиться со мной, только смотрели с любопытством, перешёптывались и взволнованно шевелили хвостами. Если честно, я их боялась. Они были такими великолепными, с красивыми яркими хвостами, уверенные в себе. И рядом с ними я ощущала себя неприглядной и серой.

Обедала и ужинала я в компании господина Вааша и госпожи Тавриды, за что была им очень благодарна. Если на уроках одноклассниц отпугивал господин Аррешир, то в трапезной их бы никто не остановил, а я не чувствовала себя готовой к новым знакомствам. Да и настроение было совсем паршивым. В голову постоянно лез расстроенный Аршавеше, к чувству вины прибавились первые неудачи в учёбе и гнетущее ощущение, что я совершила ошибку. Ещё и погода испортилась: после полудня голубое небо затянули тучи и полил тихий нескончаемый дождь. Такой особенно грустный и навевающий печаль.

Госпожа Таврида после ужина проводила меня в комнату – небольшую спальню, в которой имелись только постель, низенький рабочий столик и платяной шкаф. Наагалея посоветовала мне провести время в общей гостиной, познакомиться с другими девушками, но я попросила оставить мне светляк и села за столик якобы разбирать пройденный материал. На самом деле мне хотелось остаться одной и, может быть, совсем чуть-чуть поплакать.

Удержалась. Наверное, оттого, что за окном уже плакал дождь.

Его капли тоскливо стучали по карнизу, стекали по стеклу и скапливались на наружном подоконнике в запруженные нападавшими веточками и листьями водоёмчики. Среди тёмных силуэтов древесных крон белел окружённый синеватой чернотой туч лик луны, а волчий месяц, казалось, вовсе исчез. Светляк под потолком уменьшился, налился охристой уютной желтизной. Мелькнула мысль, что было бы хорошо в такую погоду сидеть в тишине спальни рядом с Аршем. Он бы шептал мне на ухо что-нибудь смущающее, насмешливо улыбался, а я бы нервничала и прижимала к себе его хвост.

Я вернулась мыслями в новую комнату и печально оглядела своё одиночество. Аршу, наверное, тоже одиноко. Лежит теперь и злится на всех. Я так ярко это представила, что разволновалась. Представила, как он мечется, шипит, в ярости сшибает хвостом низкие столики и разбрасывает подушки. Почему-то казалось, что именно так он и будет себя вести, хотя такого мужчину, как Аршавеше, я никогда раньше не встречала. Отец редко злился и выходил из себя, а уж чтобы обижаться на матушку… И речи не шло, чтобы он раздражался, когда она собиралась нанести визит соседям без его сопровождения.

Арш же… Мне так нравились его ревнивость, его импульсивность, его яростная живость. Он словно весь дышал жаждой жизни и вовлекал в эту жизнь меня. И теперь без него было грустно. Ну ничего, может, он приползёт завтра в гости. Хотя нет. Наверное, опять по делам отправится во дворец. Злой и раздражённый. Будет пугать слуг пламенными взглядами. А потом устанет и будет смотреть пустым взглядом в одну точку…

Я сообразила, что только что перенесла на мужа собственные эмоции. Нет, он точно не будет смотреть в одну точку и подыхать от скуки. Я так и представила лениво скользящий взгляд Аршавеше, цепляющийся за что-то интересное и медленно разгорающийся. Хвост его взволнованно шевельнулся, а уголки губ слегка приподнялись. Я попробовала вообразить, что же его заинтересовало, и представила… госпожу Донгешу.

Сердито зашипев, я вскочила и нервно отёрла лоб. Что за глупости?! И почему я решила, что Аршавеше будет вести себя именно так? Глупости какие! Навоображала!

Но фантазию было уже не остановить.

Аршавеше остался один. Злой, обиженный, тоскующий. Для мужчины вполне естественно развеять печаль мимолётной радостью, утешиться, успокоиться… Я заметалась по комнате, ощущая, как в груди вскипает страх, злость и вина. Боги, ну что я воображаю?!

Стоило себя укорить, и фантазия, словно издеваясь, разыгралась ещё сильнее. Я даже споткнулась, когда к воображаемому Аршавеше приблизилась обворожительная и соблазнительная Донгеша и чёрный хвост (предатель!) благосклонно погладил задрожавший золотой хвостик. Пальцы судорожно впились в ручку двери, котёнок внутри заволновался и, не понимая причин моей злости, грозно замяукал. И я, уже готовая под дождём побежать домой, замерла.

Даже если вернусь сейчас, что скажу? Простите, наагасах, но я решила, что, пока меня нет, вы найдёте себе развлечение? Глупо и оскорбительно! И он же вроде говорил, что не хочет брать другую женщину. Нет, мысли какие-то бредовые лезут в голову. Это от страха. Я боюсь школы и других учениц и воображаю причины, чтобы вернуться к мужу.

Пересилив себя, я вернулась к столику и, присев, начала водить графитом по бумаге. Линия за линией, и я с удивлением осознала, что немного карикатурная голова кого-то мне напоминает. В груди потеплело, я слегка сгладила острые углы, добавляя реалистичности, быстрыми штрихами набросала силуэт одежд и куда тщательнее, с особым удовольствием, вырисовала длинный волнистый хвост. И от широкой улыбки щёки заныли. Я схватила лист и подняла его вверх, в сторону светляка, любуясь рисунком. В моих глазах он оживал, обретал форму, и вот мгновение спустя нарисованные губы изогнулись в знакомой усмешке. Я подалась вперёд и резко замерла в волоске от поверхности бумаги.

Что я хотела сделать? Поцеловать нарисованного мужа?

Отложив в замешательстве лист, я опять посмотрела в покрытое потёками окно и, застонав, уронила голову на руки. Надо было в школу через год поступать! Я так скучала по Аршавеше, так хотела его обнять, поцеловать… Мне даже рассердиться на него хотелось! Повернув голову набок, я взглянула на рисунок, принюхалась и печально вздохнула.

Совсем не то. Арш графитом не пахнет.

Сквозь мерный стук капель до меня донёсся резкий, короткий, но сильный звук. Утомлённая своей тоской, я не обратила на него внимания, но, когда он повторился, всё же подняла голову. Запруда на внешнем подоконнике была разрушена, и на самом краешке лежал крохотный, почти незаметный камешек. Стекло вновь бзынькнуло, и я напряжённо приподнялась и выглянула на улицу.

Дыхание спёрло от страха, когда мои глаза различили внизу, в густой темноте, высокую фигуру в ниспадающих одеждах. Если бы за окном шёл не спокойный дождь, а громыхал гром и сверкали молнии, то я, вероятно, бросилась бы ничком на пол и взмолилась бы богам. Но вода лилась непрерывным шелестящим потоком, луна, пусть и обложенная чернильными тучами, сияла на небе, а из коридора едва слышно, но доносился женский смех. Там, внизу, наверное, какой-нибудь столб. Или куст странной формы. А может…

Корни «куста» зашевелились, перекатились блестящими кольцами, и мою грудь распёрло от ликования. Дрожащими руками я бросилась открывать окно, оно, зараза, не поддавалось, даже не шевелилось. В голове уже пронеслось панически-яростное решение вынести стекло столиком, но я наконец догадалась дёрнуть створку вверх, и она довольно легко поддалась. В лицо пахнуло влажным воздухом и запахом мокрой земли, и я полузадушенным от счастья шёпотом выпалила:

– Арш, ты что там делаешь? Ты с ума сошёл?! Ты же промокнешь!

Я сама не понимала, что говорю. Пьянящая радость кружила голову. Аршавеше здесь, он пришёл! В темноте блеснули зубы, и я уже, плохо соображая, что творю, заметалась.

– Я сейчас спущусь!

Бросившись к двери, я в панике вернулась, вдруг испугавшись, что муж исчезнет.

– Лови меня!

Я забралась на подоконник и, уцепившись за его край, разжала руки. И едва оказавшись в объятиях мужа, крепко-крепко обняла его.

– Я скучал, – тихо-тихо прошептал Арш, касаясь холодными губами моей шеи. – Спать не мог… А тут этот дождь. Смотрю на свечу, а её пламя на тебя похоже. И так одиноко… Представляю, как тебе здесь весело, как ты смеёшься с новыми подругами, как радуешься без меня… И душе тесно становится. И запах, запах, запах! Везде твой запах!

– Я не смеялась и не радовалась, – торопливо ответила я, проводя руками по волосам мужа, по его плечам. Боги, да он насквозь мокрый! Словно бы в озере искупался и только что вылез из воды. – Я… я… рисовала тебя.

– Меня? – хрипло переспросил Аршавеше, отстраняясь от моей шеи.

Наши губы столкнулись, я с жадностью подалась навстречу мужу. Дождевая вода попадала в рот, стекала за шиворот и холодила кожу, платье стремительно намокало, но в груди пылало пламя. Пламя радости от встречи, пламя благодарности за то, что пришёл, пламя желания. Оторвавшись от губ Арша, я глубоко вздохнула и, порывисто притянув его голову, начала целовать всё: глаза, лоб, щёки, уши, подбородок… Уткнувшись мужу в шею, я так крепко сжала его, что заныли руки, и глубоко вдохнула его запах. Да, совсем-совсем не пахнет графитом.

– Нацеловались? – недовольно поинтересовались откуда-то из-за спины.

Я даже не вздрогнула, только сцепила руки, предчувствуя, что меня сейчас оторвут от Арша и отправят мокрую и одинокую спать.

– Арш, вот тебе очень повезло, что ты не только мой внук и любимец бабушки Тавриды, но ещё и муж конкретно этой ученицы, – пробасил наагалей Вааш. – Иначе я бы тебе точно хвост в пяти местах сломал.

– И бабушка бы тебя съела, – с видимым удовольствием отозвался Аршавеше.

– Вот поэтому до сих пор цел. И как только умудрился пролезть? – В голосе наагалея звучала искренняя досада. – Здесь же лучшие из лучших. С железными нервами и каменными сердцами, которые не разжалобит и ядрёная отцовская слеза! Самые отборные мужики!

– Да, мужики, – ехидно отозвался Аршавеше. – Но, дед, со слезами у меня туго, всё на яд уходит. Пришлось брать штурмом.

– Мозги мне пылью не посыпай, ужонок. Поползи ты напролом, уже бы землю жрал.

– Я позвал с собой дядюшку Ссадаши, – мило пропел Арш. – Ему же по душе такие развлечения. И твои мужики-мужики очень и очень были рады его видеть.

– Вот гадина белобрысая, – кисло протянул наагалей. – Какой век молю богов, чтоб уродился некто ему подобный, чтоб сволоту эту дурную прищучить и мозги ему прополоскать. Ты его там, что ли, бросил? Дурно так с дядей поступать. Они ж его сомнут и отомстят за все грехи.

– Так он же не один. – Арш блаженствовал. – Ты знаешь, а Гайраш, оказывается, совершенно нормальный. Его так возмутило это варварство! Отрывать юную жену, совсем ещё ребёнка, от её единственной опоры и поддержки… от меня…

Господин Вааш оборвал его одним рыком.

– Да и он взял-то с собой всего пару подчинённых, – «успокоил» его внук. – И мы позвали наагалея Эо́ша. Точнее, дядя подбросил ему записку, но наагалей уже там. Я слышал, как он зовёт дядю. Так и орал: «Где ты, чучело?!»

– И скольких вы отравили? – Наагалей тяжело вздохнул.

– Не знаю, – безмятежно отозвался Арш, а я взволнованно вскинулась.

– Отравили?

– Самую малость, – пропел Арш и с сожалением добавил: – Они будут жить. Я просто очень сильно хотел тебя увидеть.

– Увидел? – мрачно вопросил господин Вааш. – Возвращай девочку и на выход тем же путём, что и приполз. – И мстительно добавил: – Через Эоша.

– Нет! – Испугавшись, что у меня сейчас отберут мужа, я с возмущением посмотрела на наагалея. – Неужели вы отправите его обратно под дождём? Он же промок. Он заболеет и умрёт!

– Кто? – Господин Вааш в искреннем недоумении осмотрел Аршавеше, словно подозревая, что он принёс кого-то с собой. – Его голышом отправь ползать по снегу, и он даже насморк не подхватит.

Арш несколько наигранно чихнул.

– Ты эти фокусы со своей бабкой проворачивай. Давай, хвост спиралью и дуй отсюда!

В этот момент сверху раздались шум открываемого окна и весёлые женские голоса.

– Сюда! – сдавленно просипел наагалей, и Арш метнулся к двери, у которой тот стоял. – Дисциплину мне расшатаете!

На Аршавеше упал скудный свет, но его было достаточно, чтобы рассмотреть бледное лицо, лихорадочно блестящие глаза, до трясучки крепко сжатые руки и воду, уже ручьём стекающую по мокрой одежде наагасаха. В глазах наагалея мелькнуло что-то эдакое, и, похоже, «железные нервы» и «каменное сердце» дали слабину.

– Ладно, – неохотно проворчал господин Вааш. – Принимая во внимание твою молодость, инстинкты и избалованность, дам тебе послабление. Да и девочке тяжело. Но это только в первый месяц! Потом пообвыкнешь. А теперь за мной, только тихо, чтобы никто не видел! Правила для всех одинаковы: никаких мужиков ночью!

Наагалей поманил нас, и Аршавеше покорно пополз следом. Мы миновали тёмный коридорчик, торопливо пересекли хорошо освещённую общую гостиную, опять нырнули в переплетение коридоров и через пять минут оказались перед задвижной дверью.

– Я тут сплю иногда. Заползайте. Вон там сундук со сменной одеждой, разберётесь. До утра чтоб носа отсюда не казали!

Задвинув за нами дверь и закрыв её на ключ, наагалей уполз, и мы остались в тёмной комнате одни. За окном всё так же шелестел дождь, но я была бессовестно счастлива. Осмотревшись, я увидела широкую постель.

– Опусти меня, – потребовала я. – Раздевайся и ложись, а я найду сухую одежду. Только волосы выжми!

Улыбающийся Арш беспрекословно сбросил с себя всё, отжал косу и лёг у стеночки. Я отыскала в сундуке два широченных тёплых одеяния и, раздевшись, подкатилась под бок мужа, заботливо укрывая его мокрое и холодное тело.

– Как хорошо! – Муж блаженно прижал меня к себе. – Я думал, что сегодня не усну.

– Я тоже.

Ночь, ранее кажущаяся печальной и тоскливой, стала тёплой, уютной и очень романтичной. Ну что может быть волнительнее? Я прячусь с мужем в тёмной комнате в школе, прислушиваюсь к дождю и с удовольствием, без стыда глажу Арша по плечам и животу. Прелесть ночи лишь немного развеивали разъярённый ор и несколько ответных криков. Мне даже вроде послышались взволнованные девичьи голоса.

– Дядя укрылся в парке, и теперь его оттуда вытравить пытаются, – со смехом перевёл Арш. – Развлекаются!