Сатира — это не только приговор, но и исповедь, исповедь и моего человеческого, писательского сердца. Я сам, а не одни лишь отрицательные мои персонажи — прошу прощения за духовное наше несовершенства у Идеала. А раз и я сам жажду этого прощения, значит, в моих сатирах должна быть нота личностная, в ней должна ощущаться и моя кровь, а не только кровь тех, кто ранен моими сарказмами, моей иронией, моим обличением.

Именно в таком понимании сатиры вижу я и своеобразную ее народность, крепкие народные ее начала. Самый страшный суд для человека — это суд народа. Причем суд не как то или иное наказание, но как самый гнев народа, как его отказ от тебя. До тех пор, пока народ не отказался от тебя, ты еще человек, еще личность. Лишь тогда, когда личность отпадает от народа, наступает ее полный духовный конец, ее окончательное нравственное падение. И пока народ еще не отринул даже провинившегося, даже и преступника, теплится в душе человека надежда, он еще часть народа. А народ добр, он редко расторопен, когда выносит окончательный приговор, он редко быстр на руку, когда выходит на губительную расправу. Для того чтобы народ отказался от своего сына, нужно, чтобы не оставалось уже никаких сомнений в духовном конце человека, нужно, чтобы не оставалось уже никаких надежд на его возрождение.

И поэтому я пытаюсь смотреть на людей, даже на тех, кого хочу осмеять, с позиций народа, который не ставит на человеке клейма, до последнего, из последних сил пытаясь спасти живую душу.

В острой сатире слышится боль, горячее желание поправить, вылечить, создать свой идеал человека.

В острых сатирах слышится боль, боль людей, отдавших жизни многое, подчас не только свои сердца, свой талант, свои годы, но и своих детей, сраженных фашистскими пулями, погибших за то, чтобы расцветала правда, чтобы не смели поднять головы пороки, чтобы не смело говорить от имени народа зло.

Сатирик — это человек, который смеется как воин четырех войн, как отец сына, погибшего на фронте. Я имею в виду знаменитого нашего Кондрата Крапиву, который как бы символизирует для меня идеальный образ Сатирика. И когда раздается его смех, это серьезно, это значительно, это жизнеутверждающе.

Сатира — это объединение людей, это сближение их, это их активное содружество. Быть может, странно — обличение и содружество, осмеяние и единение. Но нет, это не странно, это естественно.

Смех как ничто другое объединяет людей, создает атмосферу дружеского общения. Смеющийся человек как бы душевно распахнут, раскрыт добрым, хорошим чувством. Слезы прячут, смех, улыбку хотят показать друг другу. Я давно обратил внимание, что смеющиеся в зрительном зале люди часто взглядывают в глаза соседей по креслам, ощущая себя в эту минуту единым коллективом. Смехотворчество в высшей степени демократическое искусство, искусство, объединяющее массы. Смехотворчество по самой своей природе народно, всенародно, не случайно еще Гоголь так страстно, так мучительно стремился раздвинуть рамки, границы комедии до всеоглядности, до оценки массовой, до участия в диспуте не только образованной части интеллигенции, но непременно и «Синего Армяка». «Синего Армяка», то есть народа, без которого нет атмосферы комедии, воздействия комедии, ее нравственной роли и цели.

Трагедию каждый старается пережить, перечувствовать в одиночку, в самом себе совершить весь процесс трагического катарсиса. Необычайно любопытно проследить за зрительным залом во время представления комедии, во время спектакли трагедийного. И тогда мы увидим душевные «объединения» на комедии, душевные «разъединения» на трагедии, общностное настроение на спектакле комическом, личностное самоуглубление на спектакле трагедийном. Разная природа восприятия, разная душевная работа совершается в человеке.

И как хорошо, что на сатирическом спектакле зрительный зал, как правило, бывает сплочен, добр, сердечно настроен.

И, наверное, об этом не стоит забывать, так как всякий раз, когда мы забываем о демократической, объединяющей роли смеха, мы теряем в удельной силе сатиры, в ее воспитательной отдаче. Гоголь так и не смог получить всенародного участии в своем «Ревизоре». Смерть его в какой-то степени была вызвана и этой жгучей тоской по народному форуму, окружающему, оценивающему великую комедию,

Советский сатирический театр имеет этот всенародный форум, сцементированный в первую очередь громким, открытым, заразительным смехом.

И как радостна эта задача — переплавить гнев в коллективный смех. И как хорошо на душе у сатирика, сидящего в тихом углу и видящего смеющийся огромный зал. Коллективный смех бывает только натуральным, только правдивым. Слеза может быть одиночной, смех — коллективным.

Сатира — это один из краеугольных камней национальной литературы, национального самосознания. Я думаю, что в тона сатирические, комедийные, комические, юмористические, шутливые, так же как и в тона романтические, героические, были окрашены самые первые, самые начальные литературные «слова» разных народов.

Комедия помогала разрешить трагедии жизни, Комедия помогала переносить драмы бытия, Комедия помогала распрямить души, сгорбленные в страшных скитаниях по адским кругам социального неравенства.

У истоков национальных культур стояли героический эпос и комедия.

«Недоросль», «Ябеда», «Горе от ума», «Ревизор» — в России. И что примечательно — Театр советской эпохи также открывался пьесой, в названии которой дерзко и откровенно стоит слово «буфф»: «Мистерия-буфф» Маяковского.

Маяковский сразу же соединил «Мистерию» — торжественную дорогу революции — с «Буффом» — с теми отжившими явлениями, которые предстоит еще выжигать огнем сатиры.

В сатирические, комедийные краски одет и ранний белорусский театр. «Модный шляхтенок», «Пинская шляхта», «Залеты» («Сватовство») так наливались ядреными, здоровыми, играющими жизнью соками народные силы. Черпая бодрость в шутке, в соленом слове, в гневном осмеянии, как бы освеженные смехом, люди снова могли терпеть обиды, страдания, несправедливости, они уже были обессилены, эти страдания, эти несправедливости, Смех подкосил их, подрубил их основы.

Комедия это и первая форма народного самовыражения, Комедия — это и последняя форма народного терпения.

Однако не так-то легко быть комедиографом. Ведь известно, как нередки упреки и в искажении реальных пропорций жизни, и в заострении тех характеров, тех явлений, которые, мол, не типичны, не распространены. Но на самом-то деле сатирик хочет лучшего, он убивает вредоносные бактерии в духовной жизни общества,— осмеивая, к примеру, эгоизм, он еще больше сплачивает коллективизм. И право же, хорошего сатирика можно считать героем, ну не герой ли, к примеру, Кондрат Крапива, который многих и многих горлохватских свалил, многих и многих Туляг поднял на ноги и сделал это своими комедиями.

Да, не так-то легко быть комедиографом. Вот, казалось бы, покончили с «теорией» бесконфликтности, но значит ли это, что она не возникает в каких-либо других формах, под какими-либо другими названиями? К сожалению, возникает, возрождается эта теория в иные моменты литературной жизни, но называется она теперь не бесконфликтностью, но «ассоциациями». Некоторые наши редакторы стремятся не улучшить произведение, а вынуть из него живую душу. И объясняют они сатирикам, что, мол, есть у них в пьесах намеки, на то намек, на это намек, а нельзя намекать ни на то, ни на это и вообще, мол, намек не дело писателя.

Новое нашли пугало — «ассоциацию», пришедшую на смену бесконфликтности. Но ведь смешно это, будто бы сатирик может обойтись без намека. Намек будит думку, а кому нужно бездумное искусство? Сатира без намека не нужна, как не нужна без намека и басня. Есть хорошая народная поговорка: «Кошку бьют — намек невестке дают». Так в поговорке, так и в комедии, кого бьют, а кому и намек дают, велят остерегаться, не попадаться на пути у комедиографа.

Можно быть верным, но надо быть еще к тому же и разумным. И это относится и к нам, писателям, и к тем, в чьи руки попадают в дальнейшем наши произведения,— к редакторам, режиссерам, актерам.

Вспомню еще одну притчу: собака была столь верна своему хозяину, что когда он заболел и к нему позвали врача, она его не пустила. Собака не пустила к больному врача, думая, что охраняет своего хозяина, а на деле она лишь приблизила его к драматической развязке. Да, собака эта была верна, но она не была разумна.

Современный зритель вырос настолько, что за него уже не надо бояться, он и сам во всем разберется, Он и сам отличит, где хорошее, где дурное.

И главное — еще и еще раз: сатира идет не от желчности, а от доброго сердца, от желания избавить мир от тупости, глупости, мещанства…

..._ Андрей Егорович, а что думаете Вы по поводу…

— Нет, уж увольте пока что, очень устал… Вот в другой раз опять побеседуем, захотите монолог — есть и монологи. У меня их много, про запас, может, пригодятся…

…Этого интервью в таком именно виде не было, но оно могло быть, потому что именно об этом хотела бы я спросить у Макаенка и именно об этом он всегда хочет говорить — о Театре, о Драматургии, о Сатире.

— Я опять написал комедию, вот какая случилась со мной трагедия,— так начал одно из своих выступлений по телевидению Андрей Макаенок.

Но для нас, зрителей и читателей, новые комедии Макаенка — это новая радость общения с интересным человеческим миром, со своеобразной, занятной, смешной и грустной жизнью, которая называется Театром Андрея Макаенка.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Из выступлений И. Друцэ и Г. Приеде на Всесоюзном семинаре драматургов в Латвии (стенограммы, 1973 г.).

2 «Советская культура», 4 апреля 1978 г.

3 Из беседы с известным белорусским писателем, литературоведом, бывшим в 50-е годы редактором журнала «Полымя», В. Карповым.

4 В. Млечин. Жизненная тема. «Вечерняя Москва». 24 марта 1954 г.

5 Выступление А. Лауренчюкаса взято из стенограммы симпозиума «Советская драматургия в свете решений XXV съезда КПСС», проходившего в декабре 1976 г. в Киеве.

6 Выступление П. Петерсона взято из стенограммы симпозиума «Советская драматургия в свете решений XXV съезда КПСС», проходившего в декабре 1976 г. в Киеве.

7 А. Симуков. «Литературная газета», 26 мая 1971 г.

8 Б. Поюровский. «Труд», 23 мая 1971 г.

9 А. Макаенок. О сатире. «Известия», 7 мая 1973 г.

10 Монолог Макаенка вольно «смонтирован» из его выступлений на вечере в честь 80-летия Кондрата Крапивы, на творческом авторском вечере самого драматурга, из выступлений Макаенка на телевидении в Москве и в Минске. Сюда же вошли отрывки из некоторых статей писателя, посвященных вопросам теории драмы, существа сатиры. В Монолог Макаенка включены также записи моих бесед с драматургом.