Мы слушали, как Макаенок читал своего «Затюканного апостола», и перед нами будто бы расстилались страны, и те, где ярко горели неоновые рекламы, где жизнь материальная давила своей пошлой сытостью жизнь духовную, и те, где люди боролись за свое национальное самосознание, где страдали от несправедливых войн, где мучились под пятой неофашизма.

И особенно поразил наше сознание мальчик, Малыш, как назвал его Макаенок, герой этой пьесы. Все остальные персонажи комедии еще как-то, в каких-то вариациях, возникали, то там, то здесь, то у самого Макаенка. Малыш был совершенно необычным, неповторимым. И хотя где-то, у основ этого образа, вспоминается белорусский мальчишка Ленька, написанный Макаенком в первой же его комедии «Извините, пожалуйста!», это связь пунктирная, связь поэтическая, но не точная, не совпадающая, не тождественная. Малыш поразил наше сознание, встревожил нас, заставил долго и долго размышлять. Малыш, идущий впереди взрослых, мальчик, идущий впереди паствы, пастушонок, идущий впереди стада, отрок, идущий впереди толпы, невинный, идущий впереди греховных, дитя, идущее впереди отцов. Это был Малыш Макаенка — образ собирательный, одновременно и узнаваемый, и неузнаваемый. Впоследствии Макаенок еше много работал над этой своей пьесой, создавая вариант за вариантом. Пьеса, как она выглядит сейчас, сложилась в процессе долгого и упорного труда. Несомненно, она стала лучше, стройнее, ушла многословность, философическая дидактика, увлеченность новой творческой манерой, увлеченность, как правило, излишне изобильная у неофитов, у пионеров, у начинающих, у первопроходцев.

Но если вся пьеса в целом стала определенно стройнее, мужественнее, образ Малыша в чем-то проиграл, когда речь идет о последней редакции пьесы, той редакции, что напечатана в журналах и книгах, что поставлена на широкой всесоюзной сцене.

Поначалу образ Малыша был объемнее, глобальнее, менее конкретно был связан этот ребенок со своей семьей, не так четко определялись его родственные узы. Макаенок свободнее, раскованнее подходил к этому характеру, видя в нем определенные библейские напластования, читая этот характер как огромный всечеловеческий символ. Именно эта сюжетная отрешенность Малыша, его символическая всеобщность давали первой редакции пьесы особую гулкость, в ней раскатывалось свободное эхо веков, земель, народных голосов.

Однако вернемся к печатному тексту «Затюканного апостола», с тем чтобы рассмотреть некоторые специфические особенности этого произведения.

Пьеса эта, единственная среди произведений Макаенка, помещена в иную географическую среду — действие разворачивается не в белорусской деревне, но в любой зарубежной стране, как пишет автор в своем предисловии. Но было бы неверно рассматривать «Затюканного апостола» только на фоне зарубежной действительности. Стоит заметить, как Макаенок настаивает в предисловии к «Затюканному апостолу» на импортности героев комедии, на их капиталистическом происхождении: «Мама — тоже заграничная», «Все действующие лица в этой пьесе импортные, даже телевизионный политический комментатор».

В такой настойчивости нельзя не увидеть некоторого лукавства. Если действительно представить себе, что все, о чем идет речь в этой трагикомедии, имеет отношение лишь к буржуазному Западу, пьеса поникнет, из нее уйдет глубина, она станет одним из многих политических боевиков, не очень задевающих сердце. Комедия эта построена хитро в том смысле, что события, в ней происходящие, могли бы случиться только в капиталистическом мире, мысли же, высказываемые автором, имеют отношение ко всему человечеству. Факты и выводы здесь не совпадают. Факты порождены империалистическим миропорядком, выводы — тревогой писателя за нравственный облик человека, живущего повсюду.

Ложь милитаристов, до поры кажущихся добрыми мамами и папами, смертельна для народа. Но смертельна для души и просто ложь, обычная, повседневная, незаметная. Не случайно Макаенок вводит в ремарку, открывающую первую картину трагикомедии, казалось бы, проходную фразу: «Рядом с пальмами может расти миндаль или каштан, а может и липа. Она произрастает на разных широтах». Этой вроде бы незаметной репликой комедиограф хочет сказать многое. Ложь опасна для людей любых широт. На Западе она может обернуться бедой для цивилизации. У нас, если она поселялась в семье, в человеке, она может растлить душу, личность окажется потерянной для общества.

И все же современный Запад — основное место действия трагикомедии «Затюканный апостол». Именно Запад, который просматривается сейчас целиком, когда на земле уже нет секретов, когда невозможно спрятать злые планы и злое оружие.

О том, как тесно переплелись сегодня интересы всех миролюбивых народов, о том, какой грозной силой стал миролюбивый Советский Союз для поджигателей новых войн, недавно очень хорошо рассказал известный литовский писатель, публицист и общественный деятель Альбертас Лауренчюкас. Долгие годы Лауренчюкас провел в качестве советского корреспондента одной из центральных газет в Америке. Его выступления, книги, статьи отмечены той конкретной правдой, которая так необходима в современной идеологической борьбе. «Каждый день в одном из фешенебельных американских отелей я спускался в лифте со своей маленькой дочерью. Нередко в лифт вместе с нами входил некий американец с огромной злой собакой, которая тут же бросалась на испуганную девочку. Девочка плакала и кричала, ей некуда было спрятаться в лифте от собаки одного с нею роста. Американец зло и весело смеялся, ему, как видно, нравились и слезы, и испуг маленькой советской девочки. Но вот однажды американец вошел в лифт без собаки, он оставил ее в вестибюле, объяснив мне, что не хочет пугать ребенка, что за собакой он съездит позже, что жалко, когда плачет девочка. Целый день я не находил объяснения внезапной вежливости американца, внезапному его «воспитанию», и только взявши в руки свежую газету, я увидел в ней сообщение о полете первого человека в космос, в космосе этот день наш Юрий Гагарин. И вдруг мне стало ясно, почему американец не захотел больше обижать девочку. Он испугался мирного Гагарина в мирном космосе, который, казалось, был так далек и от этого лифта, и от этого отеля, и от этого американца с его огромной собакой. Но это только казалось, «гагаринский» космос как раз стал в эти дни реальным небом реального мира. Быть может, все это было совсем не так, как я себе представлял, но, возможно, и так, скорее всего именно так, те, кто пугает наших детей, сами пугаются, когда мы открываем новые и новые мирные тайны бытия» [5].

Нет, то, что рассказывал Лауренчюкас, вовсе не тождественно тому, о чем писал Макаенок. Не тождественно сюжетно, но совпадает по внутренней психологической интонации. Сегодняшние советские писатели одинаково чувствуют этот «международный» настрой времени, когда нет больше решительного разъединения, когда все видят друг друга, видят и добрые и злые поступки каждой страны. Одинаково понимают советские писатели и роль художников в деле увеличения добра, в деле уменьшения «международного» зла. Они понимают, что художественное слово, истинно гуманное слово сильнее, чем самое современное оружие. Доброе художественное слово — великая сила, «слово — полководец человечьей силы», как по-своему сказал об этом Маяковский. На том же симпозиуме, посвященном проблемам современной советской драматургии, на котором выступал Альбертас Лауренчюкас, на трибуну поднялся и латышский драматург Петер Петерсон. «Во время фашистской оккупации в Дании гитлеровцы приказали всем «неарийцам» ходить не по тротуару, но по обочине. И тогда датчане, к которым не относилось это гитлеровское предупреждение, сами сошли с тротуара и пошли по обочине вместе с гонимыми, вместе с опозоренными. Кто научил их этому, кто мгновенно вложил в сердце народа благородное решение, трогательную солидарность? Никто, никто, кроме литературы. Я думаю, что их научили этому великие детские сказки Андерсена, сказки Андерсена о добре и свете, детские сказки помогли взрослым сделать свой выбор между расизмом и интернационализмом, между фашизмом и гуманизмом» [6].

И, словно перекликаясь с ними, с литовскими, латышскими своими братьями, белорус Макаенок в начале семидесятых годов написал в предисловии к «Затюканному апостолу» о том, что много ездил в чужие земли: «Впечатления были самые разнообразные. Однако при всем различии, а иногда и экзотичности приватных явлений просматривалась общность, одинаковость в существе буржуазного общества, его образа жизни, в существе противоречий между людьми. Все, что происходит в этой пьесе, могло случиться в любой буржуазной стране, где двуличие морали, унижение личности, бесперспективность завтрашнего дня, жестокость и бесчеловечность мещанского быта становятся очевидными не только тому, кто обогащен жизненным опытом, но даже детям. Не случайно в центре пьесы — Малыш. Для буржуазного общества характерны две черты, в существе своем противоположные, но связанные диалектическим единством: психическая депрессия на основе унижения личности и на этой почве — культ силы с фашистской идеологией. Заколдованный круг, в котором личность гибнет, если не сумеет его разорвать».

Итак, герой «Затюканного апостола» — Малыш, бросающий взрослым правду в лицо. Малыш из «Затюканного апостола» вступает в борьбу со своей семьей, а иначе говоря — с обществом, примеряя на себе самые разные личины — то пророка, то мстителя, то фанатика, то бизнесмена, то политика, то фашистского главаря, то кроткого пастыря. На какую приманку «клюнет» семья Малыша, модель современного капиталистического мира?

Если бы пьеса Макаенка дала лишь один из возможных ответов, она не была бы художественным произведением, открывающим новое. И пьеса дает свой особый ответ.

Пока Малыш выступал перед родственниками то в роли Гитлера, то в роли Христа, они были разобщены, каждый тянул в свою сторону: отец был за агрессоров, мать — за нейтралитет, дедушка из провинции стоял за здоровый обывательский разум.

Но вот Малыш сбросил с себя личины, оставшись на секунду ребенком, знающим о каждом из взрослых подлинную правду. Андерсеновский мальчик сказал королю, что он голый. Малыш Макаенка сказал каждому правду. И когда каждый член семьи слышит правду о себе и обо всех вместе, они объединяются; сейчас они, невавидящне друг друга, вместе ненавидят его. И Малыш открывает свой великий закон: «Вот чем я их сплотил — правдой».

Люди буржуазного мира более всего боятся правды, правды о своих замыслах. Лишь бы ничего не изменилось, лишь бы дали свободно и тихо сохранять свои маленькие и большие секреты, затевать свои маленькие и большие авантюры. «Вы мои нравственные рабы!» — кричит Малыш взрослым. Нравственные рабы — вот то определение, которое нашел сегодня писатель для милитаристов и неофашистов. Хозяйничающие на чужих землях — они в рабстве у тех, кто бросит им правду в глаза. Оружие пасует перед правдой. Работорговцы, рабовладельцы — они сами рабы нравственные.

Мысль Макаенка о правде как слезоточивом газе для собственничества, мысль писателя о том, что мещане на всей планете взыскуют о спасительной лжи, стоит услышать и нам, советским читателям, советским зрителям.

Понятие буржуазности подчас перелетает границы, становясь из явления социального категорией нравственной. И там, где буржуазность в любых ее проявлениях свивает себе гнездо, там громко звучит обличительный пафос комедии Макаенка.

Мещанин не хочет даже политики, мещанин не хочет даже телевизионного комментатора, мещанин не хочет ни пророка, ни искусителя — мещанин хочет спасать свою собственность. И все страсти, все треволнения, бушевавшие в доме Малыша, заканчиваются торопливыми репликами, обращенными семьей друг к другу: «А теперь кусай и жуй; глотай и накладывай, жуй, жуй и глотай». Таково успокоение после всех политических бурь, нравственных потрясений: жуй, глотай, жуй, глотай — вот и вся мораль современного мещанина.

Трагикомедия Макаенка в каком-то смысле и притча. Тысячи лет ждут верующие второго пришествия Христа, ждут его как манны небесной: вот придет и, вернет на землю разрушенное царство божие.

И Христос приходит, потому что Малыш надевает на себя и эту личину. Но мещанин, лицемерно моливший о втором пришествии, оказывается, больше всего на свете боится явления Христа народу. Зачем он, Христос, зачем его проповеди о равенстве, о братстве, когда и так все устроилось неплохо, можно было грабить меньших братьев, спокойно глотать и жевать, а между делом слыть и хорошим христианином, призывающим к себе отца небесного…

Но приходит Христос, и вновь обыватель Пилат умывает руки и вновь фарисеи закидывают пророка камнями. Второе пришествие во второй раз порождает те же инстинкты: учение о доброте в мире зла — бесполезно. Проповеди о пользе нищеты в мире наживы смешны. Второе пришествие заканчивается, как и первое,— Христос не нужен богатым и жадным.

Но все это как бы в подтексте пьесы, а в ее образной структуре, на сюжетной «поверхности», — семья и Малыш. Обычная семья и необычный ребенок. Гротесковое решение финала углубляет философию автора. Обычная семья и необычный ребенок уравниваются — обычное перемалывает необычное, приводит его к единому с собой знаменателю. Должно было бы случиться наоборот — необычное, яркое, талантливое, сильное должно было бы подмять банальное, уничтожить штампованное, переубедить безличное. Но так могло бы случиться по законам разума, по естественной логике. Логика трагикомедии Макаенка — антилогика буржуазного мира.

В пьесе «Затюканный апостол» появляется и еще один совершенно новый комедийный герой, герой, которого не знала до сих пор ни одна комедиография мира. Она не знала его не только потому, что его просто не существовало в действительности, так как герой этот — телевидение, телевизионный комментатор, политический обозреватель. Мировая комедиография не знала такого героя не только из-за технического несовершенства своих эпох. Макаенку принадлежит честь гораздо большего сближения комедии и политики, нежели это было доселе в нашей сатире. А отсюда и появление в политической комедии политического телеобозревателя, он естественно рождается из самой публицистической атмосферы пьесы, он как бы голос происходящего, он словно вечевой колокол новых народных и антинародных собраний.