Я говорю обо всем этом для того, чтобы, отойдя от классических образцов, перейти к языку пьес Андрея Макаенка. Скажу еще раз: я, естественно, не пытаюсь сравнивать его ни с Зощенко, ни с Маяковским, ни тем более с Толстым или Гоголем. Но какие-то общие методологические законы должны быть выведены. Нельзя восхищаться горьковским «Море смеялось», шолоховским «черным солнцем», нельзя включать во все хрестоматии гоголевское «Черт вас возьми, степи, как вы хороши» — и в то же время до бесконечности редактировать современных, сегодняшних писателей, приводя их прекрасное разнообразие, радостное многообразие к уныло-одинаковой правильности.

Стоило Макаенку выступить с первой пьесой, как тут же в одной из рецензий возникло соображение, быть может не столь значительное, сколь распространительное, подобные соображения относились не только к данному случаю, они встречались каждый раз, когда речь шла о самобытном, талантливом произведении. Вот что стояло в рецензии, о которой я говорю: «Местами автору явно изменяет чувство эстетической меры в речевой характеристике действующих лиц, и он допускает грубость, безвкусицу» (уже упомянутый выше А. Караганов).

Что это такое — «эстетическая мера в речевой характеристике»? Эстетическая мера — понятие общее для всего художественного произведения. Но сколь уж мы признаем это произведение художественным, значит, автор нашел то чувство меры, которое необходимо ему для раскрытия характеров действующих лиц.

Макаенок писал народную комедию, ему необходимо было утвердить для себя, для театра этого времени именно данный жанр — народной, глубинно народной комедии, замешенной на народной жизни, вспоенной народными противоречиями. Каким же, спрашиваете, языком должны были говорить действующие лица этой пьесы, какую соблюдать эстетическую меру? И если б они, не дай бог, действительно заговорили не по законам народной речи, а по законам некоей среднестатистической меры, не было бы этого оставшегося на долгие годы самовыражения обывателя Горошко: «Хоть круть-верть, хоть! верть-круть», самовыражения обывателя, ставшего самовыражением всех трусов и приспособленцев от политики, от конъюнктуры дня. Не было бы этого знаменитого горошкинского присловья, не было бы и много другого, что сделало комедию Макаенка живой, сохранившейся в памяти и театров, и зрителей, и читателей. И вот еще что хочется сказать. Бывает так, что комедия смешна сама по себе, своим, если так можно сказать, аккордовым звучанием, своей внутренней противоречивостью — между нереальными замыслами осмеиваемых лиц и движением реальной действительности. Бывает по-другому — когда комедия смешна не только сама по себе, но и смешит каждой своей репликой, каждым своим словом. Мне больше по душе именно этот тип комедийного письма, потому что так, как правило, писали все истинные сатирики — Гоголь, Мольер, Сухово-Кобылин, не говоря уже о великом мастере смешной реплики Грибоедове, не говоря уже о создателе крылатых комедийных афоризмов Фонвизине. Такие комедии приобретают дополнительную силу, дополнительный воспитательный заряд, они доходят до сердца и ума читателей и зрителей не только общим своим содержанием, но и каждой репликой, становящейся словно маленькой целостной комедией. В таких комедиях заложены как бы множество комедийных миниатюр, завершенных маленьких комических сцен, чьи границы всего лишь реплика действующего лица. Отлично сказал об этом, говоря о своеобразии гоголевских комедий, гоголевских реплик, Гончаров. Он заметил, что реплики действующих лиц в комедиях Гоголя «так же заключают в себе свою особую комедию, независимо от общей фабулы, как и каждый грибоедовский стих».

И пусть не все комедийные реплики макаенковской пьесы одинаково удачны, одинаково бьют в цель, одинаково запоминаются. Важно только обратить внимание на это стремление автора вложить заряд комического в саму комедийную реплику, а не полагать, будто бы «смех — это дело серьезное», как часто пишут в наших газетах, настолько серьезное, что уже порой никто и вовсе не смеется на представлении той или иной комедии.

Назовем несколько таких комических реплик из пьесы «Извините, пожалуйста!», чтобы было видно, как работает автор,— другое дело, всегда ли посещает его успех. Сейчас важна именно тенденция, которая будет упрочена и развита Макаенком в других его произведениях, в частности в наиболее интересной с этой точки зрения комедии «Левониха на орбите».

Итак, комическая реплика в первой комедии Макаенка.

К Калиберову приходит Мошкин. Мы уже знаем их: Калиберов — ответственное лицо, Мошкин — работник отдела заготовок. Калиберов спрашивает, как дела с молоком в районе. Мошкин отвечает: «Что такое молоко? Чепуха. Нажмем завтра на исполкоме, и оно само потечет».

Мошкин предлагает Калиберову свою авантюру с приписками. «Правда, не всякому председателю,— говорит Мошкин,— можно подсказать такой выход… «Льву Толстому» (речь идет о названии колхоза. — И. В.)... можно, а, например, Штапенке из «Максима Горького» этого не предложишь»

А вот философские соображении Мошкина: «Если камень долго лежит на одном месте, то он обрастает мохом. А человек — выговорами». Из репродуктора слышен голос Калиберова, делающего очередной очковтирательскнй, «показушный» доклад по поводу успехом района: «Порукой этому (выполнению хлебозаготовок.— И. В.) … хорошая дисциплина и благоприятствующая нам погода». А затем ремарка: «Близкий раскат грома». Калиберов распекает своих подчиненных, которые не сдают вовремя расписки: «А не сдашь — дух вон и жилы на телефон!»

Можно бы и прокомментировать все эти и другие, не приведенные здесь реплики макаенковских персонажей, реплики, в которых уже заключена маленькая комическая миниатюра.

Ну, действительно, молоко, которое потечет само собой, если нажать на людей где-либо в исполкоме,— не есть ли это образное, смешное выражение той бюрократической бумажной политики, которая сводилась к крику «нажимай», к волюнтаристским приемам взамен настоящей работы?

Или: с колхозом, называющимся «Лев Толстой» можно договориться по поводу придуманного обмана, а вот с колхозом по имени «Максим Горький» договориться о махинациях не удастся. Смешон подтекст: с Толстым, толковавшим некогда о всепрощении, о христианском примирении с врагами и ворами, можно договориться о жульничестве, а вот с Горьким, утверждавшим, как известно, что «если враг не сдается его уничтожают», договориться о жульничестве нельзя. Комическое заложено в соседстве двух реплик — «нам благоприятствует хорошая погода» и «слышен близкий раскат грома». Уже не нужно длинных слов по поводу очковтирательства калиберовых. Очковтирательство раскрыто здесь простым соединением взаимоисключающих реплик. Кстати сказать, Макаенок учился в этом случае у старшего своего коллеги — Погодина. В одной из погодинских пьес имеется нечто чрезвычайно похожее. Маленький прифронтовой город. По радио поют известную песню Долматовского «Любимый город может спать спокойно…» — и ремарка: «Заглушающий все звуки разрыв бомбы».

Казалось бы, не заметная, проходная фраза: «А не сдашь — дух вон и жилы на телефон!» Но как раз в этой проходной фразе заключена очевидная лексическая перемена. Раньше подобные начальники или командиры кричали: «Жилы вытяну и намотаю на телеграфные провода!» Телеграфные провода были в те времена как бы символом технического прогресса. А сегодня первое дело для бюрократа, естественно, телефон.

В комедии Макаенка есть и реплики, связанные с временем в том смысле, что время это особенно пристально интересовалось сатирой, комедией. О причинах такого интереса к комедиографии я уже пыталась говорить. Апогей этого интереса был заключен в известном изречении о том, что «нам Гоголи и Щедрины нужны».

Макаенок мог бы пройти мимо дискуссии о сатире, которая, казалось, не имеет прямого отношения к перидиям комедии «Извините, пожалуйста!». Однако он задает особый интерес своего времени к проблемам сатиры. И здесь видится определенная близость молодого сатирика к гоголевской традиции, к Гоголю, пытавшемуся эмоционально, активно соединить задачи гражданкой комедиографии с открытым обращением в зал, с прямой личностной, авторской интонацией. Гоголь не хотел уходить из своих комедий, он мечтал сам жить в них, как гневный смех, как резкое напоминание о высшем сатирическом суде. Не случайно городничий так озабочен тем, что его могут «вставить» в комедию. Гоголь хочет, чтобы его герои всегда помнили о близости сатиры, о том, что их могут «вставить» в комедию.

Именно этому учится Макаенок у великих русских комедиографов, этому всегдашнему стремлению не раствориться в сатирических перипетиях фабулы, сохранить личностную свою связь с заботами дня.

Интересно, например, такое замечание Мошкина: «Делать, конечно, это аккуратно, потому что теперь развелось столько разных контролеров, ревизоров и проверяльщиков, что хоть плачь. Не говорю уже про всяких корреспондентов». Мошкинские «корреспонденты» — это как раз то же самое, что и тревога городничего о том, что какой-нибудь «щелкопер» «вставит» его в комедию. Или открытый текст Калиберова, вроде даже и не подозревавшего, что именно он произносит. Собеседник Калиберова замечает, что среди разных литературных жанров его привлекает сатира. Калиберов: «Сатира? (Вспоминая.) Как же, как же, Гоголи и Щедрины нам нужны…»

Сам Калиберов вспоминает о том, что «нам нужны Гоголи и Щедрины», — это и есть особый выход комедиографа в зрительный зал, его прямые контакты с публикой.

Это калиберовское «Гоголи и Щедрины нам нужны» очень напоминает финальные слова городничего: «Чему смеетесь?» И то, и другое — прорыв через четвертую стену реалистической пьесы — к публике, в жизнь. И то, и другое — попытка разомкнуть закрытые границы художественного произведения, сделав его еще более боевым, воспитательно значимым, лирически-исповедническим, связанным с реальными современными событиями, с конкретной злобой дня.

В комедии «Извините, пожалуйста!» есть прекрасно выписанные роли. Так, например, именно о ролях думал автор, когда писал своих Мошкина, Ганну, Горошко. Это не только художественные образы, но и роли, где есть живой материал для разнообразной актерской работы.

Если бы даже Макаенок не обладал актерскими способностями, он, как театральный писатель, все равно должен был бы думать о написании ролей, а не только образов. Но, к счастью, Макаенок как раз обладает серьезными актерскими способностями. И этот личный актерский темперамент драматурга, всегда прорывающийся и на серьезных собраниях, и в частных беседах, активно помогает превращению тех или иных макаенковских образов в яркие, многокрасочные роли.

«Часто меня спрашивают,— рассказывает Макаенок,— почему я выбрал многотрудную судьбу именно театрального писателя. Во-первых, потому, что, очевидно, заложена во мне тяга не только к писательству, но и к «прекрасному и древнему искусству лицедейства». Многие мои друзья говорят, что из меня мог бы получиться актер. Не знаю, не пробовал. Но ясно, что природа моего писательского мышления, как оказалось, созвучна театру с его динамикой, крутыми столкновениями характеров» («Советская культура», 4 апреля 1978 г.).

Об актерских способностях Макаенка нередко вспоминают и его товарищи, особенно те, кто знал его еще в молодые дни появления первой комедии. Кто-то привез Андрею Макаенку из заграничной поездки, тогда еще являвшейся чрезвычайным событием, полумаску с дивным носом и прорезями для глаз. Макаенок надевал эту маску, искусно пряча тесемки под волосами, и являлся в редакции, в художественные советы театра, на заседания различных министерств. Пользуясь разными акцентами, он то в «образе» заезшего грузина, то армянина, то венгра разговаривал с должностными лицами. Так, например, Макаенок появился в белорусском издательстве и долго мистифицировал главного редактора, выдавая себя за известного грузинского писателя. Со знанием дела он упрекал издательство за то, что мало переводят грузинскую литературу. Испуганный редактор оправдывался перед Макаенком, принимая его за грузинского литератора, говорил, что, мол, и грузины мало издают белорусов, мало их переводят. И когда обстановка накалялась, Макаенок снимал маску, к вящему удовольствию всех присутствующих [3].

Комедиограф повсюду видит театр, он как бы постоянно сам перевоплощается, что-то играет им самим задуманное и придуманное. Есть у этого человека особое художественное чутье, его доклады, даже самые серьезные, всегда своеобразные произведения искусства. И когда он не пишет пьес, то вырезает по дереву прекрасные маленькие фигурки. Даже и хобби его — в сфере искусства.

В комедии «Извините, пожалуйста!», быть может, еще не осознанно для автора уже был намечен, собран весь его театр, маски этого театра. Бывают разные писательские манеры. У одних каждая следующая пьеса полная противоположность другой — и тематически, и стилево, и жанрово, и по характеру персонажей, и по среде, в которой они обитают. Такие драматурги дают себе полный простор: мелодрама — и вдруг комедия, остропсихологическая драма — и затем водевиль, лирическая притча — и внезапно холодно-графическая пьеса, задача, где надо найти свой ответ. И люди самые разные приходят в такие пьесы, всех даже и не перечислишь, это как бы целый город — население иных наших пьес.

Не то у Макаенка, как бы ни назывались его пьесы, это все равно сатирические комедии, какие бы имена ни носили его герои, это уже сложившиеся «макаенковские» маски.

В комедии «Извините, пожалуйста!» они наметились. Здесь уже появился маленький, тщедушный человечек, хитроватый крестьянин, робкий, тихий, а если прижмет, к то и на подвиг способный. В комедии «Извините, пожалуйста!» это председатель колхоза Горошко, в пьесе «Левониха на орбите» это колхозник Левон, в трагикомедии «Трибунал» — пастух Колобок, в комедии «Таблетку под язык» — сторож при колхозном правлении, дед Цыбулька, в трагикомедии «Святая простота» — старик колхозник, превращающийся во сне в Президента одной из капиталистических стран.