И вот она приходит устраиваться на работу. И неожиданно для себя встречает его в кабинете начальника. И видит его глазки, смотрящие в разные стороны, как у змеи, и понимает, что в этой конторе вакансия для неё вряд ли найдётся.

Умеет ли он читать мысли или она совсем не умеет их скрывать? Вернее, не мысли, а чувства, которые тут же отражаются на её лице. Прошло уже два года с их первой встречи. И был он тогда экскурсоводом в маленьком мемориальном музее. Вика с мужем оказались там почти случайно, проездом. Шли совсем в другой мемориальный дом, где ещё была жива вдова совсем другого великого человека. Но тот дом оказался закрыт, и они, прикупившие для вдовы дорогие напитки и сладости, повернули, ну не совсем восвояси, знали, что в этом посёлке художников жили некогда и другие признанные и непризнанные творцы прекрасного.

И почему бы им было не зайти в мемориальный дом более чем знаменитого, некогда гонимого, но в старости увенчаннного славой писателя. Тем более, что на улице сыро и зябко, на нечищенных дорожках забытого Богом и людьми посёлка хлюпает подтаявший снег. Новомодные ботиночки такую влагу не удержат, не простужаться же. Они вошли в незапертую дверь. Полная тишина и безлюдье: да кому сейчас интересны писатели, это же не поместье Элвиса Пресли! Там, говорят, не протолкнуться. И вот в этом старом деревянном доме, в полной тишине, совершенно неожиданно, из-за тяжёлой шторы выскользнул молодой человек со странно устроенными глазами. Они у него были настолько широко расставлены, что это казалось неправдоподобным: с двух сторон узкой головы, и смотрели словно бы в разные стороны, как у змеи.

Необъяснимая неприязнь просочилась сквозь кожу её лица. В её застывшей полуулыбке любой смог бы учуять жалость к его жизненному статусу: скоро тридцать, за плечами наверняка университет, на пальце правой руки узкое колечко. Дома жена наверняка или больная, или беременная. «Нищеброд», – мог бы прочитать он в её глазах при желании. После короткой, но яркой и вдохновенной, на грани восторга, экскурсии, Павел, как значилось на карточке, приколотой булавкой к старенькому свитеру, резко и высокомерно отказался от благодарности в виде дорогого коньяка, который они достали, уже уходя, из пакета, и предложили распить и согреться, ведь в музейном домике было холодно не на шутку, а на улице вообще дубак. Коньяк они с мужем прямо из горла распили потом на продуваемой платформе в ожидании электрички. «Нужно было нам оставить и бутылку, и сладости на тумбочке в прихожей, – сказал муж, – может, застеснялся, а выпил бы потом или домой отнёс. А так подумал, небось, что мы жлобы столичные».

Вот как бывает. Насорил в прошлом, не успел подмести за собой, будь готов поскользнуться на оставленной тобой банановой корке. И смотри, голову не сломай.

Эта работа была ей очень нужна.

И она подрагивающими руками протянула свои документы начальнику отдела внешних сношений культурного фонда имени того самого, ну, ясно же, какого писателя.