Сначала всё-таки семья распалась, а потом уже страна. Худо-бедно, но раньше было всё знакомо и понятно с рождения. Хотя не всё, нет, не всё было понятно. Родители были политэмигрантами, а паспорта советские им так за всю их жизнь и не выдали: только вид на жительство. Мы с сестрой родились уже в Союзе, она в Ташкенте, а я потом в Москве. И школа была элитная с хорошим английским, и квартира на Кутузовском, и летние лагеря в Подмосковье, а вот моря я никогда не видел, ни в Крыму, ни в Сочи не отдыхал. В детстве не понимал, почему, а студентом стал и понял. Вернее, узнал то, о чём в семье с детьми не говорили: чтобы выехать за 101-ый километр, нужно было обращаться в инстанции и брать разрешение. Мне это было не столько обидно, сколько лень. И если честно, слегка противно. Вины за нами не было никакой, намерений, опасных для страны проживания, тоже. Но было смутное ощущение, что ты не такой, как все, что тебе чего-то нельзя.

Уехать из страны мне и в голову не приходило: друзья, интересная работа, молодая жена. Но встреча с Керолайн обрушила все эти непрочные, как оказалось, связи. Развёлся, да. И оказался в Лондоне. И опять словно бы на птичьих правах. Но с правом переписки, прости за чёрный юмор.

Ощущение, что ты свободен и можешь ехать куда угодно, вначале поглотило меня полностью. Да, налетались с женой, наездились. Но какой-то душевный неуют и тут меня тревожил: что-то тут не то… Ощущения странные. Разобрался: оказывается, тут никому до меня нет дела! И я никому тут по настоящему-то и не нужен. Ну, не в личном, разумеется, плане, скорее в экзистенциальном. И как теперь с этим жить… Ознобно немного. Пустота вокруг, как в чистом поле. Поле политэмигранта в Советском Союзе, на фактической моей родине, было словно бы ограничено частоколом из сотен негласных запретов. Хоть ты ни в чём не виноват, а вот иностранец и всё тут. Следили, конечно же. И родители об этом знали. Хотя и кандидатские, и докторские защитили, а к преподаванию допущены не были. Это же живое общение с советской молодёжью. Мало ли что расскажут: иностранцы, всё-таки. Недопустимая была бы оплошность, казалось, видимо, властям. В научных институтах они только числились, отмечались, а в основном брали «библиотечные дни», то есть работали дома. Отец книги о борьбе за свободу в своей стране писал, а мать монографию уникальную об искусстве древней миниатюры. Зарплаты им платили не маленькие.

А здесь… иди в любую сторону по этому полю – только ветер гуляет, свистит в ушах, тревожит душу странным ощущением полного тотального одиночества. Если бы не моя Керолайн, уж и не знаю, куда забрёл бы.