Уже довольно давно он едва держался на ногах, но продолжал фанатично снимать, всё реже используя дорогую оптику Nikon, ведь это требовало явных усилий. Зато смартфон после любого аппарата казался невесомым. Но и качество было уже не то. Фотосъёмка уже не была неспешным и вдумчивым трудом художника. Это было нечто качественно иное: быстрое прочтение бытия. Да и само бытие давно ускорилось. День словно бы стал короче, и только ночь ещё порой медленно влачилась и обволакивала сознание, как осенняя туманная кисея. Постковидное состояние, – утешали его друзья. Пройдёт. Он никогда не был женат. Попросту некогда было. Ведь жил как челнок, снующий по мере технической необходимости. Частые командировки от края до края сначала страны, а потом и планеты, давали богатую пищу и для заказных фоторепортажей, и для творческих побед. И вот эту быстротекущую жизнь словно бы кто-то поставил на тормоз. Ну, это как если бы состарившийся актёр Джереми Айронс делал бы сейчас то же самое, что делал в молодости в фильмах как главный англосаксонский секс-символ, но теперь уже только одними глазами. Потому что другие нужные органы отказали. Допустим, ноги. Или руки. Но только бы не глаза. У него всегда было прицельное орлиное зрение. Своего условного суслика, читай: удачный кадр, он видел издалека и не мог промахнуться. Идеальный глазомер – дар природы. Все стены его двухкомнатной, ещё советских времён, квартиры были закрыты стеллажами, на которых в больших офисных папках хранились прозрачные кассетники с фотонегативами – от самых ранних, ещё детского периода, когда он занимался в фотокружке Дома пионеров, до самых последних – на грани веков, перед цифровой фотореволюцией. Он никого не ждал, не любил, когда мешают заниматься составлением фото альбомов. Именно этим он сейчас, в самоизоляции, и увлёкся, всерьёз задумав серию «Фотоэпоха от Царя Гороха и далее везде по фотоборозде». И первый том «Детство Тёмы» был уже почти готов, когда в дверь однажды позвонили.

«Майор Ребров, ФСБ», – сказал молодой человек в чёрном длинном пальто и показал корочки. «Ребров… А почему не Петров? – усмехнулся Тимофей. – Чем могу служить?» «Ключевое слово “служить”, – улыбнулся визитёр. – Вы позволите войти?» Разговор был коротким, но, как говорится, горячим. Спецслужбы прислали гонца точно по адресу. И слепой бы давно увидел, что по стране повсюду висели предвыборные плакаты с набирающим силу претендентом на престол. И этот претендент был другом детства Тимофея. Отличный был пацан, любил верховодить. Вот и влип как-то по малолетке. Мало кто помнил, за что. А Тимофей не только помнил, но и успел заснять на плёнку старенькой «Смены» ту роковую для них всех драку со скинхедами, где они впервые применили тяжёлые кастеты, отлитые отцом нынешнего претендента в заводском цеху. Детство Тёмы в заводском районе столицы было стрёмным, что и говорить. «Вы же понимаете, что мы можем опечатать и изъять весь архив, но у нас гуманная власть и, скажу по секрету, скоро к власти придёт ещё более гуманный… насколько я понимаю, с детства вам знакомый персонаж. Мы готовы выкупить у вас нужную нам часть фотоархива».

Звонок в дверь оборвал их беседу. На этот раз там уже стояли двое в полурасстёгнутых длинных пальто. Они молча скрутили и увели Реброва. И Тёма понял, что если в его дверь уже позвонили дважды, то могут позвонить и в третий раз.