Молоденький, терзаемый голодной плотью во время длительного поста, но по природе своей и от юности лет жизнерадостный монашек, выслушав исповедь укутанной в дорогие меха, моложавой женщины, потемнел лицом и отшатнулся.

Он служил в этой обители недавно, приехал, сопровождая нового Владыку, и был поражён, увидев на службах множество излишне богато, как ему казалось, одетых дам. То ли сибирские морозы диктовали такое обилие роскошных песцовых, чернобурых и даже соболиных шуб, то ли просто их мужья были совладельцами нефтяных морей и океанов, веками таившихся под вечной мерзлотой. Он совсем недавно был благословлён на великопостное служение в подмогу местному клиру. Это было его первое послушание. И вот теперь он с нескрываемым ужасом смотрел на женщину без возраста, похожую чем-то на его мать, от крепких материнских пут которой он с трудом когда-то освободился, поступив в духовную семинарию. И уже никогда не стремился домой в их большую квартиру в Калининграде, пропахшую дорогими духами и ментоловыми дамскими сигаретами, которые ей по давней привычке к дефициту в изобилии привозил отец – капитан дальнего плавания. В долгое отсутствие отца на морях и океанах у матери в спальне порой оставались ночевать разные мужские особи: «Митя, познакомься с дядей Петей». Мальчик вечерами отчаянно молился у себя в комнате, как научила его бабуся, чтобы Боженька отпустил его маме грехи. И чтобы папа никогда не узнал ни о каком её новом «дяде». И как только смог, почти сбежал в Белгород к родителям отца, людям воцерковлённым и набожным. Там и школу закончил, там и в православную семинарию поступил. Мать не возражала, и отцу было словно бы всё равно. Со временем стал послушником, но стремился к монашеству и обрёл его. Он когда-то случайно услышал разговор его матери с подругой о том, сколько абортов каждой из них пришлось сделать, чтобы их «морские волки» ни о чём не успели узнать. «Я и этого хотела вычистить, потому что он не от мужа. Да вот не успела. Растёт теперь. Ни на кого не похожий…» Детская память тогда быстро вытеснила эти не совсем понятные ему слова. А сейчас, ужаснувшись юным сердцем от того, что услышал, он вдруг осознал, что речь у матери тогда шла о нём. Что это его, бывшего Митю, нынешнего монаха Исидора, могло бы и вовсе не быть. Но не по Божьей воле, а по воле той, которая всё же помиловала его и произвела на свет. И сейчас, в потрясении от услышанного, он медлил и медлил возложить на прихожанку в собольей шубе епитрахиль и прочитать разрешительную молитву. Ужас обьял его юную душу. Наверное, и правда нужно быть Богом, чтобы отпустить грех убийства четырнадцати человек. А то, что это убийство, а не простая медицинская операция, дама, похоже, впервые услышала от него. И, к её чести и по милости Божьей, она внезапно залилась обильными слезами и чуть не задохнулась от едва сдерживаемых рыданий. А он всего лишь ей сказал, отпуская, что ведь это бы мог быть целый армейский взвод красивых и сильных людей.