Она сама не знала, почему пошла с ним в этот убогий сарайчик для рыбацких снастей на берегу моря, за свалкой старых дырявых лодок. Он просто пригласил её танцевать и больше не выпустил из объятий. До самого утра. Вообще-то она презирала эти ежевечерние санаторные танцы. Там толклись и терлись друг о друга под устаревшие мелодии чуждые ей и по возрасту, и по статусу "простые советские люди". В свои двадцать пять она только что с блеском защитила кандидатскую по античной философии. После банкета попала под дождь, долго ловила такси и простудила и горло, и придатки. И вот эти южные серные источники, этот казарменный лечебный режим. И этот рай земной окружавший барачные по виду корпуса старого санатория. И эти знойные запахи самшита… Сводящие с ума эндорфины, феромоны и афродизиаки. Он был выше неё на голову, широк в плечах, мускулист, голубоглаз. Тот тип высокого блондина, который только в зарубежных фильмах и можно было увидеть. На рубашке цвета хаки теснились значки инструктора по горному туризму. Он и в танце словно бы нес её на руках – такой невесомой она сама себе показалась.

И вот сейчас, почти через сорок лет, она вдруг вспомнила то, что хотела бы навсегда забыть: как утром в эту хибарку ворвалась расхристанная, громкоголосая южанка. Как вышвырнула вон её одежду. Как швырнула в него школьным портфелем (да, были тогда такие), как запричитала, что у него выпускной класс, что он идет на медаль. Что или институт, или армия. И что ему ещё семнадцати нет. И что – как ей не стыдно.

Стыдно. До сих пор стыдно. И ничего, кроме этого стыда, толком и не запомнилось.