Прошло еще два года.

Летним вечером в парижском доме Виктора Александровича Шабельского принимали гостей из России. Виктору Александровичу исполнилось уже семьдесят пять (что и послужило поводом для визита родственников), но выглядел он, пожалуй, моложавее, казался бодрее и энергичнее, чем его двоюродный брат из России Юрий Петрович Мельников.

Оба брата сидели за чашкой чая в кабинете Виктора Александровича и вели, как всегда, нескончаемую беседу обо всем, что случилось в России за последние сто лет.

– Что бы там ни было, а для меня точкой отсчета начала двадцать первого века стало не разрушение американских торговых центров, а смерть Солженицына, – говорил Виктор Александрович. – Именно он вбил самый большой гвоздь в гроб мирового коммунизма…

– Дорогой Виктор Александрович, угрозы коммунизма – это детский лепет по сравнению с выстраиваемой нынче новой тоталитарной системой глобальной мировой власти, – отвечал Юра. – Все-таки коммунизм, пусть и в недостижимом идеале, речь вел о социальной справедливости, о счастье для всех…

– За исключением буржуев…

– Буржуи должны были перевоспитаться в ГУЛаге и после стройными рядами примкнуть к трудящимся, – улыбнулся Юра, – я не об этом… Новый мировой порядок не ставит вопроса о справедливости. Напротив. Его цель – осуществление в мире величайшей несправедливости: закрепить навечно право на счастье для малой части избранных и превратить остальных в изгоев и бессловесных рабов, обеспечивающих избранным сладкую жизнь. Если коммунизм обрекал на уничтожение буржуев в силу, так сказать, социального возмездия, то современный социал-дарвинизм намеревается подвергнуть репрессиям бóльшую часть человечества, опираясь исключительно на право своей силы, своего могущества, своего богатства и так далее.

– И что же, по-вашему, этому может противопоставить Россия? И может ли?

– Россия… Разве мы не знаем пророчеств о грядущих судьбах России?.. Но окажемся ли мы достойными исполнения этих пророчеств? Сумеем ли стать тем малым стадом, остатком святых, которые и нанесут удар зверю из бездны и до конца будут сопротивляться антихристу?.. Готовы ли мы исполнить до конца свою историософскую задачу, удерживающую миссию Третьего Рима?.. Пока что мы впали в очередное искушение мамоной. Для так называемой элиты это – уже неотъемлемое право покупать королевские замки на Лазурном берегу Франции и всех прочих берегах мира, для всего остального населения – право валяться на пляжах Турции и Египта. И с этими правами вряд ли захотят расстаться как те, так и другие. Между тем спасение России – в самоограничении, в аскезе, если хотите, в определенном смысле – в железном занавесе… Для этого должна быть политическая воля, единство народа и власти и духовный разум. Вообще наша власть должна определиться. Нельзя хотеть быть немножко Сталиным и держать государственную казну в банках наших стратегических партнеров. Либо мы начинаем проводить твердую и даже жесткую национальную политику, невзирая на мнение мирового сообщества и многочисленной пятой колонны, либо нас очень скоро раздавят… очень скоро. Но для этого нужно отказаться от идеала потребительского общества как от безальтернативной цели бытия… Возможно ли это?.. Думаю, что вне духовного понимания исторической миссии России невозможно.

– Я с вами согласен… Кстати, о Сталине. Я тут получил недавно прелюбопытнейшую книгу из России. Написана она современными историками на основе ставших доступными документов. И, знаете, история тридцатых годов и роль Сталина предстает совершенно в ином свете…

– Я думаю, как бы там ни было, с именем Сталина навсегда будут связаны две вещи: Большой террор и Великая Победа. Вот в этих пределах и можно рассматривать его историческую роль. Он был первым и последним великим строителем красной империи. Но, построенная без Бога, она просуществовала всего несколько десятилетий.

– И все-таки к вопросу о репрессиях… Ведь репрессивный менталитет созидался революцией и годами безумной Гражданской войны, в которой так или иначе участвовал весь народ. Крестьяне громили помещиков, солдаты – офицеров, красные – белых, большевики – меньшевиков, чекисты – буржуев, уголовники – всех подряд и так далее. Единственным методом политической борьбы и – даже шире – устроения жизни вообще оказался кровавый метод физического устранения несогласных. И этот метод установился, по крайней мере, на два и даже три десятилетия. Это колоссально много, это жизнь двух поколений. Этот кровавый метод, который только один и принят во всех революциях, не мог не привести к террору как к единственному способу решения всех вопросов, как к стилю жизни. И даже если Сталин, я это допускаю, как прагматичный человек в середине тридцатых уже не хотел террора для народа, а воспользовался им только для устранения своих политических оппонентов, этот метод отомстил сам за себя. Ибо кто взял меч, от меча и погибнет. И все же имя тому беззаконию, которое творилось в те страшные десятилетия, не Сталин. Имя ему – легион.

– Знаете, Виктор Александрович, в последнее время я много общался с замечательным, недавно почившим старцем, одним из бывших насельников ГУЛага. Так вот он, этот старец, дал мне в связи с вопросом о Сталине очень верное направление мысли. Рассмотрите, сказал он мне, как русский народ в прежние времена оценивал всенародные бедствия: нашествие ли монголов, поляков, французов, моры или глады и так далее. Прежде всего он воспринимал эти бедствия как кару Господню за свои грехи и каялся. А что у нас? Разве Ленин и прочие погубители России не являются такой же карой Божией за наши и личные, и исторические грехи? Но, увы, мы ни в чем не раскаялись. Мы не сказали: достойное по делам своим приемлем. Мы сказали: это они во всем виноваты, а мы – хорошие, мы – страдальцы, мы вообще ни при чем!.. Вот вы очень точно сейчас заметили: именно легион бесов вошел в душу русского народа, освободившуюся от Христа и от помазанника Божия… вихрем закрутил и сбросил в духовную пропасть подобно евангельскому стаду свиней… Ослепление всего русского народа, всех слоев населения, включая церковных иерархов, оказалось поистине космическим умопомрачением. Вы, должно быть, помните это послание Синода, поддержавшего цареборческую Февральскую революцию? «Доверьтесь Временному правительству… Великое дело водворения новых начал государственной жизни… Да благословит Господь труды и начинания Временного российского правительства… вывести на путь истинной свободы, счастья и славы…» и прочее, и прочее, непростительно забыв и клятву шестьсот тринадцатого года о верности Дому Романовых, данную пред Богом навечно!.. Какая трагическая всеобщая нелюбовь к царю! Какое гефсиманское оставление!.. И какая поистине Христова кротость и любовь царя-мученика к предавшему его на смерть и осмеяние народу, до сих пор не осознавшему своей грех и не покаявшемуся! А мы всё заклинаем: Сталин!..

– Я прошу прощения. – В комнату заглянула Екатерина Алексеевна. – Только что звонила Маняша, они не приедут, останутся ночевать у родителей. Так что ужинать будем без них.

– Хорошо, Катенька. Ты посидишь с нами?

– Посижу… Только ведь вы, поди, опять решаете мировые проблемы? – улыбнулась Екатерина Алексеевна.

– Честное слово, больше не будем, – пообещал Юра.

– Вот я о чем хотела спросить вас, Юрий Петрович. Манечка выглядит очень усталой и похудевшей, конечно, она всегда говорит, что все хорошо. Но я же вижу… Если я не ошибаюсь, в бытовом плане русская деревня все еще живет в девятнадцатом веке? И… как же они с малышом?.. Ведь будут же и еще дети… я не представляю…

– Если вы имеете в виду удобства, Екатерина Алексеевна, то да, почти как в девятнадцатом. Правда, уже есть исключения. В нашем будущем доме предполагается и вода, и все прочее.

– Я знаю, что Коля, Манечкин отец, разговаривал с кем-то из наших архиереев насчет перевода Алеши во Францию…

Юра нахмурился.

– Катенька, ну что же ты мучаешь Юрия Петровича! Еще ничего не решено! Да и захочет ли отец Алексий служить за границей! Это все очень сложно…

– Надю с Колей можно понять, – вздохнула Екатерина Алексеевна. – И Манечка, и Федя – в России, дома одна Олюша… Ну, Манечка, понятно, она замужем, а Федя… В какой-то политической партии…

– Не в какой-то, а в русской, – уточнил Виктор Александрович.

– Разве такая есть? – недоверчиво спросила Екатерина Алексеевна.

– Ну, она не зарегистрирована, конечно… или даже запрещена, но…

– Вот видишь, запрещена! Господи, да разве нужно в наше время заниматься политикой! Чувствует мое сердце, все закончится какими-нибудь новыми… репрессиями! Не дай Бог!..

– Федя к нам приезжал летом, с девушкой, – попытался смягчить драматический накал Екатерины Алексеевны Юра. – Отлично выглядит. Здоров. Загорелый! Бегает как…

– Погодите, Юрочка, вы сказали, с девушкой? С какой девушкой? Уж не с этой ли Тамарой? – встревожилась Екатерина Алексеевна.

– Нет, ее звали Даша. Очень симпатичная…

– И чем же она занимается, эта Даша? Тоже политикой?

– Ну, этого я не знаю…

– Но она хоть не актриса? – продолжала допытываться Екатерина Алексеевна.

– Нет-нет, кажется, она учится в университете, а вот на каком факультете… то ли на журналистике, то ли на социологии… что-то в этом духе.

– Не знаю… Я очень беспокоюсь… И Коля с Надей… Хорошо, когда вся семья вместе. Сейчас такая обстановка тревожная…

– К чему эти бессмысленные страхования, Катя! – с досадой воскликнул Виктор Александрович. – Господь нас предупредил: «Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть… ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения…» К чему эти страхования? – повторил он. – Мы стоим на пороге войны. Не сегодня завтра, война неизбежна. Будет Россия по-прежнему проявлять страх и трусость – ее раздерут на части, проявит достоинство и мужество – весь мир встанет против нее. Мирного исхода нет. Мир кончился, когда Россия добровольно разоружилась. Теперь либо постепенная агония, либо – неравный бой. Наши предки не боялись идти в бой, зная, что идут на смерть. Нельзя принимать мир любой ценой.

– Ты забываешь о внуках… – горестно сказала Екатерина Алексеевна.

– Всегда, до скончания времен, будут и дети, и внуки, за которых будут трепетать родители. Но, трепеща за жизнь внуков, мы не должны забывать о бессмертии. Человек неуничтожим.

Катерина Алексеевна только вздыхала. Кто же спорит об этих истинах? Но страшна смерть, и Господь плакал об умершем Лазаре.

– И все-таки, – сказала она, – если бы Алексей и Манечка остались во Франции, я была бы счастлива…

Никогда бы Екатерина Алексеевна не призналась, что малодушно сожалеет подчас о том, что не состоялась свадьба Лени и Маняши, по крайней мере, так ей казалось, они были бы здесь в безопасности.

Не знала Екатерина Алексеевна, что вопрос о той свадьбе все еще окончательно не закрыт для Леонида и он продолжает искушать Маняшу.

Она действительно выглядела усталой и даже постаревшей. Лицо осунулось, остались одни глаза. Она никому не жаловалась на трудности, но силы ее подтачивались непривычно тяжелой домашней работой в отсутствии элементарных бытовых удобств. Алексей бросался ей помогать и матушка Лидия, находились помощники и из деревенских: помыть полы, постирать, посидеть с маленьким Юрой… И все же… тревога не покидала ее мужа, выдержит ли Маняша такую жизнь, не пожалеет ли, что романтически опрометчиво бросилась в русский омут, не захочет ли вернуться домой теперь, когда вновь окунулась в привычный домашний комфорт?..

Алексей впервые был за границей. Его не поразили ни парижская архитектура, ни изысканнейшие ландшафты, в конце концов, он и сам не из последнего города мира, а русские пейзажи для русского сердца навсегда останутся единственными по своей кроткой, могучей и величественной красоте. Тем более не поразили его европейские магазины, своим изобилием сводившие с ума наших первых, еще советских, путешественников, – прошло несколько лет, и наши шопы перестали уступать европейским. Позавидовал он той чистоте и комфорту, тому благому и разумному устроению обыденной жизни обычных людей, которое в нашей действительности стало доступно лишь избранным, элите. Алексей понимал, что в России никогда не будет таких гладких дорог, таких чистых улиц и подъездов домов, той уже не замечаемой легкости, комфорта и ухоженности, которыми издавна отличается европейская жизнь, вводя русских в соблазн и прививая им комплекс завистливой неполноценности.

Он видел, как мгновенно ожила Маняша, как снова заблестели ее глаза, с каким облегчением привычно нажимала она на кнопки посудомоечных и прочих машин и приспособлений, с какой радостью носилась она по театрам и концертам с родителями, с друзьями и с ним, и с ужасом думал о том, захочет ли теперь Маняша возвращаться в Россию. Его отпуск заканчивался через несколько дней, и он с трепетом ожидал придуманных им самим ее слов: «Ты позволишь мне еще немного задержаться и пожить дома?» И… что он ответит? Он ответит: «Конечно!» «Конечно, ты можешь оставаться и жить сколько захочешь, только…» Только я без тебя умру. Но этого он ей не скажет.

А тут еще вездесущий Леня, который, кажется, не собирается оставлять их в покое.

Он не мог не признаться себе, что ревнует. Что ревнует ужасно, что ревновал всегда. И безупречность поведения жены, он верил в это и знал, ничего не меняет и не ослабляет этого ядовитого ревнивого жжения.

Остаться здесь?.. На время или насовсем? Как предлагает ее отец?.. Оставить бедного Юру, у которого никого теперь, кроме них, нет… оставить матушку Лидию и ее сирот?.. Кроткую некрасивую Нюшу, ради него бросившую мир?.. Верного, преданного матушкиного помощника и кормильца Шурку?.. Бросить едва опоминающихся от вина, блуда и сквернословия, от столетней почти что духовной спячки прихожан и попадающих из огня безбожия да в полымя сатанизма их деток ради… ради спокойствия и комфорта Маняши и ее родных?..

Бросить почти уже достроенный дом? Благословенный Ильмень, на берегу которого столь счастливо разрешилась его судьба? Бросить могилы матери, и прабабки, и убиенного отца Николая? Бросить храм новомученика отца Афанасия? И… жить припеваючи в безопасности, достатке и сытости, служа последним ассимилированным отпрыскам когда-то могучей и любвеобильной к оставленной Родине прославленной русской эмиграции? Самому стать постепенно французом? Сына своего лишить родной земли? О, как тяжел ему сей выбор!..

– Отчего ты не спишь? – шепотом спросила Маняша.

– Я сплю, – ответил он, стараясь придать своему голосу спокойствие и ответу – правдивость.

– Я думаю, эта папина идея тебе совсем не по душе, – вздохнула Маняша.

– А тебе?

– Мне? – Она на мгновенье задумалась. – Ты же знаешь, я – как ты.

Он промолчал. Да, она всегда так и говорила. Но насколько искренне? Не обманывает ли она себя? Не станет ли после жалеть и раскаиваться, что испортила себе жизнь? И он сказал:

– Если хочешь, ты можешь остаться здесь… жить… сколько хочешь.

– Как остаться? – Маняша приподнялась на локте, пытаясь в темноте разглядеть его взгляд. – Без тебя? Ты шутишь?

– Почему… – ответил он уклончиво.

– Или вежливо меня прогоняешь?

Алексей молчал.

– Я думаю, для тебя так лучше, – наконец сказал он.

Теперь замолчала Маняша. Легче всего было бы обидеться. Разве она когда-нибудь жаловалась? Или унывала? Или давала когда-нибудь повод сомневаться в ее любви, в ее терпении, в ее преданности? Но женским чутьем своим читая в его сердце, как в своем, она не позволила себе роскоши глупой обиды и ответила спокойно и ясно единственно правильными словами:

– Ты мой муж. Где будешь ты, там буду и я. До конца жизни.

* * *

В эту ночь Алексею приснился сон.

Огромное море людей. Куда-то они медленно бредут в серой мгле. Лиц не видно. Одно колыхание бесконечного потока движущихся тел. И Алексей в этой толпе. Он тоже, как и все, куда-то идет. И, как все, он не знает, куда. И что это – день или ночь – тоже неясно. Нет солнца, нет звезд, нет луны. И никто не знает, сколько они так идут: дни, месяцы или годы. И когда закончится их путь, и где. И закончится ли когда-нибудь.

Алексей пытался вглядеться в лица соседей, чтобы что-нибудь прояснить: что они думают об этом удручающе непонятном и странном движении без цели? Но он так и не смог разглядеть ни одного лица, поймать ни одного взгляда. Каждый был словно отгорожен от всех невидимой, непроницаемой стеной, и они шли как глухие и слепые, не видя ни дороги, ни лиц сопутников.

И еще видел Алексей, как кто-то то там, то здесь вдруг останавливался, изнемогши в этом бессмысленно-одичалом походе, и тихо ложился на землю и засыпал. А другие, не обращая внимания на уснувших, так же бессмысленно и понуро, с ослепшими очами, шагали, шаркая, дальше. А другие, группами, сворачивали и уходили в стороны, и оттуда начинали доноситься приглушенные крики, невеселое, леденящее душу веселье.

И вдруг где-то далеко-далеко, на самом горизонте, Алексей увидал вспыхнувшую точку огня. Этот огонь, разрастаясь, становился ровным и ясным светом, и свет этот наполнял его душу надеждой, радостью, любовью, смыслом. Каждой клеточкой своего отчаявшегося существа он теперь знал, что идти надо туда и только туда, где сиял свет, несущий спасение от бессмыслицы и непременной погибели. И он громко закричал, указывая идущим с ним рядом людям на этот свет. И долго, до хрипоты убеждал, звал и призывал, пока не выбился из сил. Но никто не обращал на него внимания, никто не повернул и головы, чтобы поднять глаза и посмотреть в сторону спасительного света. Все по-прежнему медленно брели, едва передвигая ноги, опустив головы и глядя перед собой пустыми глазницами.

И обливаясь слезами от напрасной борьбы, он пошел поперек толпы, разрезая толпу, прямо на свет, один. И когда он выбрался наконец на ровную дорогу, ведущую к свету, он с изумлением и великой радостью вдруг увидел, что он вовсе не один. Что этой дорогой идут другие и что их тоже много, хотя и не так много, как тех, кого он оставил, кого так и не смог увлечь за собой. Он никого из них здесь не знал, но все ему были почему-то знакомы, близки и родственны, как братья и сестры.

Ослепительная, как вспышка молнии, радость пронзила его сердце, и он проснулся…

* * *

Ранним утром отец Алексий со своим малым семейством вылетал из Парижа в обратный путь, в богохранимую страну нашу Российскую, в то крошечное место на земном шаре, село Николино, куда привел его Бог спасаться самому и спасать тех, кто еще нуждался и желал спасения.