Отец Алексий с женой жили в селе Николино уже около года. Своего дома у молодых пока не было. Администрация что-то обещала, но обещанного, как говорится, ждут в России даже и не три года, а посему теснились они все вместе по-прежнему в доме у матушки Лидии.

Братики Тиша и Гриша подросли и ходили уже в пятый и шестой классы. А вот Нюша… «Упорхнула моя пташка певчая», – горевала матушка. После того, самого первого приезда Алексея с Маняшей, когда почуяло сердце девушки всю бесповоротную обреченность своей любви, загорелась она уйти в монастырь. Сильно жалея дочь, матушка отговаривала. Обольщала ученьем, да и не где-нибудь, в самой Москве. Голос-то у Нюши и в самом деле оказался золотой. «Я ведь эти деньги, что нам Галина Сергеевна благодетельствовала, не тратила на что попало, – рассказывала потом матушка, – берегла детям, на ученье да на обустройство жизни… Денег бы хватило. Уговорила я ее в Москву поехать. Приехали. Очень уж она дичилась. Да оно и понятно, нигде она отродясь не была, кроме Старой Руссы, а тут – столица! Дома громадные, витрины богатые, люди нарядные, машины, суета… Послушали ее в училище Гнесинском. И, представьте, мы, говорят, ее бесплатно возьмем, она самородок! – Матушка отирала глаза в умилении. – Да только уперлась она: не хочу! Домой – и всё! Ни в какую ее не сдвинуть. Поехали обратно, только деньги зря прокатали. Не хочу, говорит, мамочка, в концертах петь. Хочу петь Богу. Вот и весь ее сказ, – вздыхала матушка. – Здесь она, неподалеку, в Николо-Вяжецком… Я ее навещаю… Как, – спрашиваю, – доченька, не тяжело? – Нет, не тяжело… – Не раскаиваешься? – Нет, не раскаиваюсь… – А у самой ни кровинки в личике. Знаю я, каково монашенкам-девушкам приходится… – Тут матушка начинала плакать, потом вытирала слезы и заканчивала со вздохом: – Что тут поделаешь, на все воля Божия. Один монах до семи поколений род спасает…»

Маняшу матушка полюбила. Да и как ее не полюбить? А все нет-нет да и взревнует ее сердце из-за дочери – невесты Христовой. Той-то из земных радостей ничегошеньки не досталось, одни небесные. Вздыхала, глядя на то, как удаляются молодые в свою спаленку. Да и – чего греха таить – хотелось ей уже на старости лет покоя, а какой уж тут покой – скоро роды: и радость, конечно, но и беспокойство, и хлопоты…

Не всем в поселке понравилась молодая матушка. Больно уж непохожа она была на остальных, а в чем заключалась эта непохожесть, не сразу и определишь. Вроде так же и говорит, как все, по-русски, и носа не задирает, а вот, поди ж ты, взглянешь – сразу видать, птица заморская. Злились молодые бабы и девицы, пересуживали, а за что – и сами не понимали. И не в одежде дело, Маняша и одевалась просто, и говорила приветливо. Всегда вежлива, обходительна, ласкова. Люди уже и позабыли такое обращение. Все больше угрюмость в лицах да худое, матерное, циничное слово. Все больше хлесткая злость пересудов да пьяная, угарная, тяжелая брань. А вот, поди ж ты, не нравилась… как не нравится, должно быть, зеркало, отражающее нашу нечистоту.

И Маняша на многое недоумевала. Конечно, обижали и косые взгляды, и недружелюбные, колкие слова, и часто глаза ее наполнялись слезами, но и это бы она пережила, простила, справилась с обидой. Не в обиде дело. Более всего оскорбляло ее чувство любви к Родине общее внутреннее и внешнее расстройство жизни, с которым, казалось, люди уже давно свыклись и не замечали всего его разрушительного безобразия. Скверна слов, в которой омывались новорожденные с пеленок, как ржа изъедала их детские души, лишая их невинности и ангельской чистоты, столь умиляющей нас в младенцах. Дети возрастали в поруганной красоте Божьего творения и развенчанного идеала человека как образа Божия, и, не видя духовного стержня ни в родителях, ни в учителях, в отсутствии истинных, признаваемых обществом высших ценностей пригвождались к устремленностям материальным, ложным, а часто и низким, и бесстыдным, нисколечко не смущаясь сим бесстыдством, но, напротив, чванясь им и чуть не гордясь. Вид курящего и матерящегося семилетки являл собой поругание детства, девства, невинности, чистоты, целомудрия, лишал перспективы существования народ, сто лет назад подрубивший корень своей духовной и национальной идентичности и стоящий ныне над пропастью небытия.

Сколь нелепо и странно было бы говорить с юности испорченным, покалеченным душам о благородстве, героизме, самопожертвовании, о любви к Родине, об уважении к старшим. («Это к пьянице-отцу, что ли? Или к вечно орущей матери? Или маразматической училке?») Хамство, раз и навсегда табуированное еще в Ветхом Завете как невозможность, как грех, грозно наказуемый и сокращающий пределы жизни, сей грех, как наше общее неуважение и насмешка над отцами и отечеством, стал повсеместным, расцвел пышно и принес ядовитые, растлевающие и убивающие плоды.

Русские люди в селе Николино не пели русских песен, не интересовались русской историей, не читали русскую литературу. Уткнувшись в домашний ящик, народ и совсем замолчал. Хоть и с горя прежде, и с тоски, а все равно расправляли душу, пели. Споешь – и вроде легче становится, отраднее, а теперь вот не поется, неможется, отупела душа, опостылела жизнь.

«Но неужели, неужели все так безнадежно?» – мучительно размышляла Маняша, стараясь разглядеть и что-то хорошее, доброе в той жизни, которую она выбрала для себя навсегда вместе с выбранным навсегда мужем. Вот ведь живет же здесь матушка Лидия… и Шура… и ничего, живут. Привыкли… Неужели и она привыкнет? Или… отупеет?

«Что же делать?» – поднимала она то и дело наполненные слезами вопрошающие глаза на мужа и встречала в его взгляде такие же ответные недоумение и боль.

Пытались они договориться с директором школы прочесть цикл лекций о православной культуре. Но в школу их не пустили (все учителя были еще советской, атеистической закваски, и учение Дарвина никто не отменял, так что по-прежнему происхождение от обезьян считалось законным и никого не смущало). Тогда они решили проводить воскресные занятия с детьми в сторожке при храме, другого помещения не нашлось. Пришли пять девочек и один мальчик – внуки бабушек-прихожанок.

– Что ж, пусть так, – говорил отец Алексий. – Пусть пять девочек и один мальчик. Дело не в количестве. Главное, начать, главное, делать свое дело, исполнять свой долг, а там – Бог поможет.

Маняша с ним соглашалась. И с горячим, молодым рвением готовилась к занятиям с маленькими неофитами (впрочем, иногда ей казалось, что по степени суеверия и темноты и детей и взрослых находится она не в срединной Святой Руси, а в каком-нибудь африканском племени мумба-юмба).

Тем не менее занятия продолжались, и количество деток понемногу увеличивалось, а вслед за детками потянулся и кое-кто из родителей в храм Божий, и теперь нет-нет да и придут постоять на богослужении да свечку поставить.

А когда дознали, что их молодая матушка – дипломированный врач, зачастили с болячками (больница-то далеко, не наездишься). И Маняша всем помогала. Разумеется, бесплатно. Теперь благодарные жители заискивающе кланялись и несли подарки: десяток яиц, баночку меда, бутыль молока, у кого что есть. Матушка краснела и отказывалась, пока муж не велел ей брать. Чтобы не обижались и не считали гордячкой.

Разумеется, идиллии никакой не было и не могло быть. Совершенно неожиданно Маняша столкнулась с противлением, казалось бы, облагодетельствованных и благодарных родителей. Дело в том, что по наивности ей захотелось навести порядок и красоту в их поселке. Вместе с «воскресными» детками они стали ходить по улицам и убирать бытовой мусор, намереваясь таким образом очистить все многочисленные несанкционированные свалки. Некоторым родителям это не понравилось: мой сын (моя дочь) вам не дворник!

На матушку нажаловались в Администрацию. Администрация, должная, по идее, сама следить за порядком, взяла сторону родителей и объявила Маняше: что у нас-де Церковь отделена от государства и самоуправства с детьми мы не допустим. Занимайтесь своим поповским делом, пока дают. Пришлось ограничиться наведением чистоты исключительно на прицерковной территории, где взялись помогать престарелые старушки во славу Божию да юродствующий бывший церковный староста.

Маняша долго плакала, не в силах постичь такой странный народный менталитет, на что наезжавший к ним в гости Леня не без злорадства на очередное ее расстройство каждый раз отвечал: «Что я тебе говорил! Надо было слушаться старших!»

Он по-прежнему пытался благодетельствовать молодой семье и продолжал ждать, когда же наконец юной леди надоест разыгрывать из себя декабристку и можно будет увезти ее в цивилизованную прекрасную жизнь.

От его помощи усиленно, но не всегда успешно отказывались. Отца Алексия смущали даже деньги, даваемые Леонидом на храм.

– Откуда я знаю, что это за деньги? Может, они неправедно нажитые, да и наверняка… Да и… можно ли брать деньги у неверующего, у нехристианина? – спрашивал он совета у благочинного.

Новый благочинный, отец Евсевий, смотрел на него как на умалишенного.

– Ты че, отец? Белены объелся? Дают – бери, бьют – беги. У тебя вон крыша валится, фрески который год мокнут! Между прочим – начало девятнадцатого века. Ты че?.. А не надо тебе, так ты пришли мне этого Леонида, я ему быстренько нарисую, где чего в моем благочинии поправить-починить. Везет тебе, дураку.