Деньги, одолженные у Галины, быстро закончились. При том что Ирина умела экономить, они растаяли буквально на глазах. Она умела экономить на еде и одежде, но экономить на транспорте, врачах и лекарствах для Лизы и поездках к Юре в «Кресты» не было никакой возможности. Они стоили столько, сколько стоили. Пренебрегая гордостью, она снова и снова обращалась к Галине, та давала ей деньги с удивительной щедростью и охотой, но и Галина не сумела бы обеспечить ее жизнь с тремя детьми на непонятно какой срок. Даже если Юру и выпустят досрочно, не окажется ли он с подорванным в заключении здоровьем для нее обузой вместо того, чтобы стать помощником и опорой?

Все чаще ее одолевали тяжелые мысли. Работать она по-прежнему не могла, младшей дочери исполнился всего год, девочка росла нервной, и если отдать ее в ясли, где ребенок будет только без конца болеть, много ли она заработает? И кто ее будет, такую работницу, держать? Да ведь у нее и нет никакой профессии! Что это за профессия – официантка!

Но дело даже не в этом… Она не могла смотреть Лизе в глаза. Лиза не пошла в школу, она боялась выходить на улицу, она вздрагивала и начинала тихо плакать, когда кто-то звонил по телефону или в дверь квартиры, она плакала даже, когда невольно Ирина повышала голос на расшалившуюся Варю. Она вообще не выносила никакого шума. И никаких мужчин. Как-то раз Ирина включила телевизор (немного развеяться). Услышав грубые, агрессивные интонации, девочка громко закричала: «Выключи! Выключи это!» – с ней сделалась истерика, она успокоилась только к ночи.

Ирина ездила с дочерью на консультации и приглашала по совету знакомых разных врачей. Разные врачи брали разные деньги и советовали разное. Разные лекарства, разные методы лечения. Ничто не помогало: у нее голова шла кругом. И вдруг она отчетливо поняла, что, если все останется так, как есть, они погибнут. Не метафорически как-нибудь, а вполне реально, потому что теперь, в наступившее новое время, со своей настоящей бедой человек оказывался один на один. Ощутив однажды всю глубину и безнадежность бедственного своего положения, Ирина принялась лихорадочно искать выход. И выход нашелся. Она вдруг вспомнила (ее осенило!), что по отцу, с которым мать развелась через два года после ее рождения и после уже не имела никаких отношений, кроме символических алиментов, она – еврейка! Эта мысль пронзила ее как разряд молнии. Она – еврейка! Пусть неполноценная, но все же! Какое счастье, как ей повезло, что она – еврейка! Теперь она знает, что ей делать! Теперь она может рассчитывать на помощь своего народа! Раз этому народу, с которым она прожила почти двадцать восемь лет своей жизни и которому родила трех дочерей, наплевать на то, что происходит с ней и с ее детьми, она уедет к своему, которому не безразлична ни одна капля родной крови!

Теперь она вспоминала рассказы об уехавших подругах и просто знакомых людях, и в ее голове сложился идеальный, сказочный образ прекрасной страны с молочными реками и кисельными берегами. Ирина не просто ожила, она твердо и безгранично уверовала в то, что на ее еврейской родине ее искалеченного ребенка спасут. А других помогут вырастить. Потому что там дети – нужны, там детям – рады, там детям – безопасно и хорошо. Первым делом она выяснила у матери, что ее отец жив и даже живет в одном с ними городе. Также она узнала обо всех необходимых документах для репатриации на родину и принялась действовать.

Сперва мать пробовала ее отговаривать, но потом, напротив, стала активно помогать и поддерживать морально. Трудно сказать, отчего она переменила свои взгляды, но идея переезда в другую страну неожиданно ей тоже понравилась. Бывают такие периоды в жизни наших постсоветских граждан, когда покинуть страну хочется даже самому горячему (хочется сказать – отъявленному) патриоту. Стоит только столкнуться по-настоящему с нашей бюрократией (в любых ее видах и проявлениях) и с нашей, несвойственной нам ранее, а ныне – изъевшей, как коррозией, все человеческие отношения корыстью, как хочется бежать куда подальше и побыстрее.

В общем, они обе проявили редкое единодушие, причем мать не собиралась уезжать вместе с дочерью, во всяком случае пока. «Надо посмотреть, – говорила она, – мало ли…» В этом «мало ли», разумеется, был свой резон. Зачем же сразу сжигать все мосты? Кроме того, Ирина не хотела, например, продавать свою квартиру… не могла же она лишить своего несчастного (по русскому определению всех осужденных) мужа, уже отбывавшего свой срок, жилплощади… Проблема мужа постепенно вообще выходила на первый план. Все, что случилось с ними (разумеется, объективно – не по его вине), накладывало тем не менее свой мрачный отпечаток на ее отношение к нему. И это отношение становилось изо дня в день все хуже. Оно сделалось совсем плохим, когда само существование Юры стало главным препятствием для осуществления ее планов. Во что бы то ни стало она должна была теперь убедить его развестись и дать разрешение на переезд детей в Израиль.

Исправительно-трудовая колония, в которой отбывал наказание Юра, находилась в соседней, Вологодской области, не так уж и далеко, но все же поездка к нему требовала определенных временных и финансовых затрат. Они переписывались регулярно, но такие серьезные вопросы не решались в письме, и она отправилась в колонию. (Детей, включая годовалую Ксению, под свою опеку взяла на себя временно мать Ирины.)

В поезде она не старалась, как все прошедшие месяцы, повторять про себя все разумные доводы, способные убедить Юру отпустить их с миром на «ее родину». (Об этой «ее родине» Юра даже не догадывался, как не догадывалась до недавнего времени и сама Ирина.) Она настолько была убеждена в правильности своего решения, что уже не собиралась ему ничего доказывать и не допускала даже в мыслях, чтобы он мог всерьез воспрепятствовать ее намерениям. «Не враг же он своим детям!» – это был главный, успокаивающий ее аргумент. А что станется с ним, об этом она как-то и не думала. Выйдет из тюрьмы – начнет новую жизнь… женится… или вернется к Галине… мало ли что… ей это уже неважно. Главное – спасти детей!

Она ехала в поезде, глядя на жизнь за окном и внутри вагона уже как чужая. И чужая, посторонняя ей жизнь представала пред ее строгим, неулыбчивым взглядом во всей своей убогой обыденности, лишенной всякой красоты. Как в черно-белом кино, разворачивались перед ней одни и те же пейзажи: проносившиеся за окном скособоченные дома, нищие полустанки – белые снега и черные дома на снегу, заброшенный, бедный и редкий люд, покорно ожидавший своей последней участи без надежды на лучшее, на обновление жизни… Не то что она, Ирина. И она стала рисовать себе райские картины никогда не виданной ею земли обетованной с пальмами и розами, высокими горами и синим морем, а главное – счастливыми, смеющимися детьми. Ее детьми… Она заснула с улыбкой и продолжала улыбаться во сне.

Юра ждал ее приезда с волнением. Ирина писала ему сперва часто, потом все реже и суше. «Что ж, – успокаивал он себя, – с тремя детьми не до писем». Полагая себя виноватым во всем случившемся, он не только не дерзал в чем-либо упрекать жену, но считал себя вообще недостойным ее внимания. Что будет после того как он выйдет из тюрьмы, не думал. До этого было еще так далеко, а он не знает, что случится с ним завтра, может, он и не доживет, чего загадывать.

И вот – их первая встреча.

В колонии его не то чтобы уважали, но не трогали. И начальство, и обычные зэки: писатель за решеткой – нынче это экзотика, это даже не олигарх. С олигархами – все понятно, а тут – пострадал человек, можно сказать, ни за что. Хотя тут таких, как он, ни за что – половина колонии. Вот его сосед, например, по нарам – выпил, подрался, убил – пять лет, а за что? Он же не хотел. Юрина статья за убийство сексуального маньяка не вызывала сколько-нибудь пристрастного отношения. Не он же сексуальный маньяк, пусть живет, мужик. Охота – пусть работает, глядишь – скинут год-другой, а то и амнистия выйдет по причине… да хотя бы и по той причине, что слишком уж много народу сидит – до миллиона в год. А работать кому? Ох, не зря придумал русский народ: от сумы и тюрьмы… А после тюрьмы куда он годится, наш зэк? Разве что снова в тюрьму или на помойку, в бомжи. Вот и еще одна статья по вымариванию населения…

Господи, как он постарел!.. И зачем отпустил бороду?.. Совсем старик… Она глядела отчужденно, или ему так казалось?.. Он постеснялся ее обнять. Так они стояли и смотрели друг на друга, пока она не решилась все же ткнуться ему в щетинистую щеку.

– Как девочки? – спросил он хриплым голосом.

– Ничего. Ты болен?

– Нет… Все в порядке.

– Говорят, у вас тут туберкулез…

– Это в СИЗО, у нас нет.

– А я читала…

– Не бойся, я здоров. Как доехала?

– Хорошо… А кормят вас как?

– По заслугам и кормят… хорошо.

– Хорошо?..

– Немножко похуже, чем ты кормила меня в Доме журналистов, – попробовал пошутить он.

Но она, не приняв шутки, не улыбнулась.

– А как… вообще?

– Нормально. Жить можно. Ты работаешь?

– Нет…

– Как же вы… – Он не договорил.

– Галина твоя помогает, мать… выкручиваемся пока.

– Мы тут… работаем. Деньги тебе будут переводить, так что…

– Не надо! – с душевной болью невольно вдруг вырвалось у Ирины.

– Как это… почему?

– Тебе деньги нужнее, а мы… Знаешь, я приехала… Я хотела с тобой поговорить…

Он моментально насторожился, словно почуял недоброе. Хотя, пожалуй, в мыслях своих он смутно предвидел и такой оборот. Неужели молодая, красивая женщина будет ждать его, старика, шесть лет? И кем он вернется? Инвалидом? И вернется ли?.. Как все обернулось… странно. А если бы он тогда остался с Натальей? Жил бы себе поживал в Париже…

Это оказалось гораздо труднее, чем ей представлялось. В воображении все складывалось определенно и жестко. Им надо развестись, поскольку ей необходимо спасать детей и для этого уехать на свою законную, историческую родину, всё! Но выговорить эту длинную фразу почему-то не получалось. Разговор с трудом прокладывал колею, спотыкаясь на междометиях. Она заметила тревогу в его глазах и что-то дотоле небывалое в нем, растерянное и даже жалкое и остановилась на полуслове.

– Я тут привезла тебе… – Ирина стала выгребать из сумки пакеты с продуктами и вещами.

Он безрадостно смотрел на многочисленные большие и маленькие пакеты, и дурное предчувствие холодной змеей сковывало его сердце.

– Как Лиза? – спросил он тихо.

Рука Ирины, достававшая из сумки очередной пакет, повисла на полпути. Она опустила руку и заплакала.

Он обнял ее, и она без сопротивления прижалась к нему и долго плакала на его груди. А он застыл неподвижно с каменным, искаженным в гримасе боли лицом.

Отплакав, она вытерла слезы и снова отстранилась. Взаимное горе, не сблизив, лишь на мгновение расслабило, не отпустив сердце, и вот она уже снова в упрямом ожесточении, не подбирая слов, заговорила вслух тысячу раз говоренное про себя, готовясь к его, как она думала, отчаянному сопротивлению.

– Я хочу с тобой серьезно поговорить, Юра… Мы погибаем. Ты не представляешь, как мы живем… Я измучилась, устала. Девочки погибнут здесь, – повторила она и на секунду замолчала. Все убедительные слова куда-то исчезли, и она в третий раз начала говорить о погибели. – Короче, – она поджала губы и, не глядя на него, сурово отчеканила, – короче, я решила уехать из этой страны. На свою историческую родину. В Израиль. Ты не знал, конечно, но мой родной отец, к счастью, – она сказала это почему-то с вызовом, – еврей! Там нас уже ждут, – прибавила она для пущей убедительности. – Там девочек вылечат. – Она уже распространяла болезнь Лизы на всех дочерей. – Там о нас позаботится государство. А здесь… здесь мы погибнем! Мы погибнем! – как заклинание твердила она. – Ты же не хочешь, чтобы твои дети погибли! Ты же любишь своих детей! Ты же не желаешь им зла! А это государство способно только губить! Только уничтожать! Только мучить! Это – проклятая страна! Я не хочу здесь жить! Не хочу! Если ты не согласишься, я покончу с собой! Я убью детей и покончу с собой!

Такой он ее никогда не видел. Сколько же в ней накопилось злого отчаяния. И он тихо спросил:

– Чего же ты от меня хочешь?

– Как чего? Разве ты не понимаешь? Я не могу их вывезти без твоего согласия! Мы должны развестись, и ты должен дать согласие!..

– Должен… – повторил Юра, непроизвольно приложив руку к сердцу.

– Да, должен! Должен! Ты теперь мне по гроб жизни должен! Все из-за тебя! Все, все из-за тебя! Я и не собиралась с тобой… спать! Это ты меня соблазнил… тогда! Мне и мама говорила… ты… тебе же… Мне было только девятнадцать лет! Я же жизни не знала! А ты!.. А потом!.. Эта твоя французская… дрянь!.. Сколько я перенесла от тебя! А теперь… Лиза! Я тебя ненавижу! – Она снова зарыдала.

Он встал и, ни слова ни говоря, молча вышел из комнаты для свиданий.

– Имей в виду, если ты думаешь, что я шучу… я уже подала заявление о разводе! – прокричала она вслед.

Но он уже ничего не слышал.

Он шел по геометрически правильно расчищенным зэками дорожкам в свой барак, и чистый, не городской снег скрипел под его новенькими, присланными Ириной теплыми, меховыми ботинками. «Опущенный» молодой парень, неизвестно, по какой причине оказавшийся в этот час в бараке, завидев его, тотчас же скрылся, словно прокаженный, за занавеской. Юра прошел в свой угол и, не раздеваясь, уткнулся лицом в подушку.

Он ни о чем не думал и не чувствовал боли. Неожиданно он увидел себя лежащим на кровати как есть в одежде и ботинках как бы со стороны, сверху, а потом с высоты птичьего полета увидел и всю колонию, обнесенную колючей проволокой, и сердитую, растерянную Ирину в комнате для свиданий, где они должны были сегодня провести ночь, и вдруг неизвестно каким образом понял, что жизнь его кончилась. Для него это было так пронзительно ясно, что он даже удивился не самому концу, но его неотменимой непреложности. И – странно – он не почувствовал страха, только облегчение и покой. «Если это и есть смерть…» – не успел додумать Юра…

Вечером его перевели в тюремную больницу со вторым инфарктом. Ирине разрешили остаться, и она осталась на целую неделю, и ухаживала за ним, и покупала необходимые лекарства. Когда опасность миновала и ему стало лучше, он подписал все необходимые ей бумаги, и она уехала.