Февраль в Крыму выдался теплым. Уже вовсю пахло весной. Дул южный ветер, и на феодосийских холмах пробивались нежные, трепещущие первоцветы. Закаленные северяне устраивались под стенами набережной загорать, отдельные смельчаки бросались в море и, обожженные ледяной водой, тут же выскакивали обратно, сопровождаемые одобрительно-восхищенными взглядами отдыхающих. На набережной все так же завлекали праздный народ измерить вес, сфотографироваться с обезьяной, погадать о судьбе, покушать чебуреки и домашнего изготовления сласти, сувенирные лавочки предлагали бесчисленные дешевые украшения и безделушки из раковин и можжевельника, художники традиционно выставляли более или менее удачные копии Айвазовского и – редко – свои собственные пейзажи. Все было как всегда.

Галина и Алексей сняли комнату недалеко от моря и несколько дней просто гуляли, осваиваясь и вспоминая город. Наконец, собравшись с духом, с букетиком тюльпанов и коробкой конфет она пошла по заветному адресу. Сердце ее гулко стучало, и, чтобы немного успокоиться, она несколько раз прошлась по улице туда и обратно. «Боже мой, как это неприятно… вламываться в чужую жизнь…» Она вдруг вспомнила Ирину, бесцеремонно сообщившую ей по телефону о своей беременности от Юры, и свою болезненную реакцию на эту новость и подумала, что ее визит с сыном в чужую семью мало чем отличается по сути от Ирининого звонка…

– Девушка, вы кого ищете? – окликнула ее толстая тетка, сидевшая на лавочке у своего дома и торговавшая чурчхелой и семечками. – Вам, может, квартиру снять?

– Нет, нет, спасибо, я уже, – поспешно отказалась Галина. – Дом номер семь… – Она сделала вид, что не может найти адрес.

– Так вот же он, – указала тетка на знакомый ей, побеленный забор. – Вы уже прошли.

– Спасибо, – пробормотала Галина и под прицельным теткиным взглядом нажала кнопку звонка.

Ей долго не открывали. Она позвонила еще раз. Прислушалась. На этот раз ни собачьего лая, ни человеческих голосов не было слышно. Наконец глухой старческий голос из-за калитки спросил:

– Вам кого?

– Мне… Я к Алексею. – От волнения у нее пересохло в горле, и она поперхнулась.

Калитка приоткрылась. Перед ней стояла сухонькая, седая старушка, кого-то ей странно напоминавшая. Старушка смотрела сперва отрешенно, но по мере вглядывания глаза ее все более и более расширялись и наполнялись слезами.

– Вы… Галина? – выдохнула она.

– Да… А вы… неужели?.. Вы Софья Дмитриевна? – каким-то шестым чувством догадалась Галина.

Софья Дмитриевна заплакала; они обнялись.

– А я думала… Алеша говорил, вы замужем, в Киеве…

– Жила в Киеве, пока мужа не схоронила, потом вернулась внукам помогать. Они теперь в квартире живут с Катиной мамой, как Алеша утонул…

– Как Алеша утонул?.. – с падающим сердцем повторила Галина. – Какой Алеша утонул?..

– В прошлом году. На рыбалку поехали. Лодка перевернулась. Зимой. Холодно. Утонул…

Галина села на скамейку. Господи, какой ужас!.. Какой ужас, Господи!..

– Хорошо, что вы приехали, – продолжала монотонно Софья Дмитриевна безучастным, отболевшим и отплакавшим голосом. – Я не знала, как вам сообщить. Алеша вас любил… Первая любовь не забывается… Катя – хорошая женщина, а только вы нам тоже как родная… Первое время Алеша только вас и рисовал… Потом, конечно, работать пришлось, семью кормить… Внуку восемнадцать уже, Машеньке четырнадцать. Хорошие дети, ласковые, помогают… А потом, после похорон, полгода прошло, друзья Алешины выставку ему устроили в галерее. Посмертную… В газетах писали, что талант. Я все вырезки сохранила, покажу, если вам интересно. Несколько картин музей купил, да так… люди брали. Кто – в частную гостиницу, кто – в кафе, сейчас, говорят, модно… Ну и дома осталось… много еще всего. Внуки не в отца, не рисуют… Я захожу к нему в домик, поговорю с ним, поплачу… А Верочка, если вы помните, дочка моя, в Москве. Не сложилось у нее. Замуж вышла – развелась, за другого – развелась. Сейчас уж и не знаю. Своего жилья нет, снимает. Детей тоже нет. Говорю: приезжай домой, вместе будем. Я ж одна, мне трудно. Не хочет. Пойдемте, я чай поставлю. Да Алешу помянем. Он был бы рад. Он, когда вы в последний раз приезжали, наверное, целый год потом сам не свой ходил. Катя даже разводиться хотела. Да только она беременная была, куда уж тут. Потом – ничего, снова наладилось. А я, грешница, все думаю, если б у вас тогда вышло, был бы Алеша сейчас в Ленинграде… Живой…

– Софья Дмитриевна, – наконец сказала Галина. – Послушайте меня, я должна сказать вам одну важную вещь…

– Пойдемте, Алешу моего помянем, – повторила Софья Дмитриевна.

Они вошли в дом. Время здесь словно остановилось. Только комнатка казалась еще меньше, а потолки ниже. Тот же портрет с лучезарными бабушкиными глазами между окном и кафельной печкой, те же настенные ходики, тот же ореховый буфет с резным цветочным орнаментом. Есть и перемены: вместо оранжевого абажура над круглым столом – турецкая люстра, старую оттоманку заменил современный раскладной диван, новый телевизор. А вот скатерть – та же, бабушкиной работы, как и множество вывязанных ею крючком салфеточек под цветочными горшками и безделушками… а на стенах несколько Алешиных пейзажей и автопортрет.

Все это она моментально охватила взглядом, и расслабляющая волна памяти окутала ее возвращенным из глубины времени теплом несостоявшейся любви.

Она опустилась на диван напротив Алешиного портрета и стала думать, когда он его написал, до нее или после. Конечно, после… В глазах грусть и тоска. Это по ней, легкомысленной и жестокосердной… Она вдруг вспомнила ясно, со всеми промелькнувшими подробностями начало их любви, его трогательную привязанность к ней, его робкую надежду на их совместную жизнь, его отчаяние на вокзале, благородный ненавязчивый призыв его бабушки, если возможно, вернуться, и вдруг ужаснулась, себе. Надо было…

– Садитесь, Галина… не знаю, как вас по отчеству, – услышала она словно издалека голос Софьи Дмитриевны. Она уже собрала на стол все, чем богата была крымская земля и что приготовили ее неленивые хозяйские руки.

– Спасибо. Сергеевна. Можно без отчества.

Они выпили вина. Царство Небесное рабу Божию Алексию.

– Вы нам покажете его могилу?

– Если пожелаете. А вы не одна? Тут недалеко. Автобусом. Место хорошее. Рядом с мамочкой. Помните ее?

– Тамару Константиновну? А как же! Прекрасно помню… Я ведь от нее письмо получила… после отъезда в Ленинград…

– Да. Мы все тогда очень переживали. Но – ничего не поделаешь. Сердцу не прикажешь. Не понравился вам наш Алеша…

– Дело не в этом… – с волнением сказала Галина. – Софья Дмитриевна, я вам должна признаться… Алеша этого не знал. Я ничего не сообщала ни ему, ни вам, не хотела осложнять вам всем жизнь… Дело в том, что у меня от Алеши сын. Его зовут тоже Алексей. Ему уже двадцать три. Мы приехали вместе. Он очень хотел когда-нибудь познакомиться с отцом… Вот… не получилось…

Софья Дмитриевна молча смотрела на Галину, словно не понимая, чтó та ей только что сообщила. Из глаз ее тихо струились слезы, и губы что-то невнятно шептали.

– Этого не может быть… этого не может быть… – Она подняла на Галину измученные болью глаза. – Я могу его увидеть? – робко, почти шепотом спросила она, комкая своими маленькими руками салфетку.

– Конечно… Если позволите, мы к вам зайдем завтра…

– Завтра… – эхом отозвалась она.

– Вам нужно успокоиться… И Алексею я должна сообщить… об отце. Он ведь так ждал…

– Господи! – вдруг воскликнула Софья Дмитриевна. – Какую радость послал Ты мне, Господи! – И она широко перекрестилась на висящую в углу Богородицу.

На следующий день, накупив гостинцев, они с Алексеем пришли в маленький домик на Галерейной. Увидав Алексея, как две капли воды похожего на ее сына, Софья Дмитриевна только и сумела произнести: – Алешенька!.. – и упала ему на грудь.

Алексей выглядел растерянным и все время как-то глупо и жалко улыбался.

Сколько раз в своем воображении он рисовал картину встречи с отцом, и вот теперь, глядя на светловолосого и голубоглазого печального юношу на портрете, невольно ежился и смущенно отводил взгляд.

Печальный юноша на портрете казался моложе самого Алексея, и он не был готов к встрече с таким отцом – мальчиком. В своих фантазиях он представлял его мужественным и сильным, воином, хотя и знал, что никакой он не воин, а простой художник. Очевидно, образ его прадеда, лейтенанта Устрялова, каким-то странным манером совместился с образом его отца и получился герой, никогда не существовавший в действительности, но с которым он успел сродниться.

И потом, когда они все вместе листали альбомы с фотографиями, где его отец – уже не мальчик, а вполне взрослый, сорокалетний мужчина, все равно не мог отделаться от впечатления какой-то его мальчишестости, невзрослости, что-то в нем так навсегда и осталось от того печального юноши, который смотрел на них со стены крошечной комнатки с уютно тикающими ходиками, свернувшимся на диване котом и прабабушкиным, в рост, изображением между окном и кафельной печкой.

– …Работал потом на табачной фабрике, – едва доносился до его сознания тихий голос Софьи Дмитриевны. – И я там двадцать лет отработала, потом в Киеве… жила. А как перестройка началась, фабрику закрыли. Ну, что ж… он – туда, сюда… Пробовал бизнесом… так ведь это ж не каждому… Машина у него была… старенькая… Извозом занимался… Рыбачил… потом. В море с дружком ходили… Наловят – продадут. Так перебивались… Любил наш Алеша море. Любил крымскую землю… земля ему пухом. Алешеньке… Бывало, уйдет на весь день – вернется к ночи, как стемнеет. Целую кучу картинок нарисует…

– Вы нам, Софья Дмитриевна, покажете Алешины работы?

– Покажу, что ж не показать… Что понравится – пусть Алексей забирает… на память об отце.

– Софья Дмитриевна, Алексей учится в университете на историческом и очень интересуется периодом Гражданской войны. Не могли бы вы нам что-нибудь рассказать о вашем отце?

– Да что же я могу рассказать?.. Я его и не помню совсем. Его забрали, я еще маленькая была…

– Может быть, Тамара Константиновна вспоминала?..

– Н-нет… не припомню.

– А фотография его у вас есть?

– Фотография… да… где-то у мамы была… Сейчас… – И она ушла в смежную комнату за занавеской.

Мать и сын остались молча сидеть за столом. Низко склонясь над альбомом, Галина внимательно разглядывала везде улыбающуюся, веселую Катю и постоянно грустного, с отсутствующим видом Алексея. Словно он был сторонним и чужим в своей семье, словно какая-то непреходящая тоска постоянно томила и заботила его душу.

За весь день Алексей почти не проронил ни слова. И только когда Софья Дмитриевна принесла небольшую фотографию своего отца, лейтенанта Устрялова, его глаза вспыхнули горячим блеском – он узнал своего героя, сподвижника последнего Верховного правителя России, свидетеля его великой любви к женщине, каких теперь не бывает на свете, так же как не бывает и таких адмиралов, и сердце его радостно забилось.