За короткое время Татьянин грек воскресил вымиравшее русское село Святой Крест, переименованное в советское время в Красную Звезду. Бригада таджиков, построившая им дом, прижилась в тверской глуши, почувствовав строительный размах грека и необычайные финансовые перспективы. Одни уже перевезли в русскую глухомань свои семьи, другие сходились с одинокими нестарыми русскими бабами, уже через год начавшими как по заказу рожать крепеньких смугловатых мальчишек с черными глазками и темными длинными ресницами. Деревня, много лет не слыхавшая детских голосов, огласилась сладкими младенческими воплями грудничков.

Одновременно со строительством дома православный грек начал восстанавливать храм, порушенный в годы безбожных пятилеток и с начала тридцатых годов, обезглавленный и поруганный, тщетно ожидавший опамятования потомков безумных своих разрушителей. С опамятованием было сложно.

Храм отстраивали те же таджики, позже к ним присоединились несколько молдаван и невесть откуда взявшиеся два русских бомжа. Местные мужики (в количестве четырех), в далеком прошлом – трактористы-комбайнеры, а ныне – лица без определенного рода занятий, участия в работах не принимали и целыми днями, удобно устроившись на пленере вблизи ведущихся строительных работ и цедя подозрительно дешевую водку (унесшую на тот свет полсела), судили и рядили о «понаехавших на русскую землю чурках» и осуждали беспринципных бомжей, «продавшихся в рабство греку».

На предложение Ионоса включиться за плату в богоугодное дело мужики гордо отказались, заявив, что «с чурками» работать не желают и вообще «корячиться на чужого дядю им пофиг». Не для того, мол, в революцию побили панов, чтобы снова на них ишачить. А что касается церкви, так жили они без попов столько лет – и ничего, небо на них не рухнуло и огонь с неба не сошел, еще столько же проживут!

Православный грек, повидавший благодаря русской жене Оптину пустынь, Дивеево и Соловки, только недоуменно пожимал плечами, не в силах постичь загадочную русскую душу, одинаково способную и на великую святость, и на такую же великую гнусь. Татьяна, как могла, пыталась объяснять мужу про порчу национального характера и генетическое вырождение в экстремальном двадцатом веке, но их английского явно не хватало, чтобы объяснить тот глобальный проект, в результате которого русский мужик – богомолец и богостроитель – превратился в богоотступника и хулителя всех святынь.

Из русского населения кроме двух бомжей принимали участие в восстановлении храма только одинокие пожилые бабы. Бывшие комсомолки поневоле, сбитые с толку революционными своими вождями, поубивавшие в утробах по десятку детей, битые-перебитые пьяницами-мужьями, брошенные, в свою очередь, рожденными своими сынками-доченьками, изработавшиеся, корявые, полунищие, худые, вспоминали они теперь своего распятого Бога, и малой своей вдовьей лептой – купленным ли на скудную пенсию кирпичиком, пожертвованной ли для строителей картошечкой с хлебцем, привычной ли тягловой черной работой – покаянно несли к Его Кресту свои вольные и невольные грехи, не ожидая милости, но смиренно надеясь на снисхождение.

Приведя в относительно божеский вид храм, пригласили батюшку на служение. Отец Петр, хрупкий, белобрысый очкарик, только что окончивший семинарию, прибыл на первый в своей жизни приход с молодой женой-регентшей матушкой Таисией (такой же белобрысой и очкастой, как батюшка) и годовалым ребенком. Сельчане выделили поповской семье бесхозный дом-развалюху, а грек дал денег на ремонт. Двое таджиков за месяц привели развалюху в жилое помещение. Сердобольные прихожанки принесли батюшке мешок картошки да с десяток цыплят на разживу, и поповская семья принялась духовно окормлять давно позабывших Бога то ли святокрестцев, то ли краснозвездцев. Впрочем, на первом же приходском собрании новообращенных православных отец Петр внес предложение ходатайствовать перед властями о возвращении селу его старого, дореволюционного названия. Бабки-прихожанки дружно поддержали идею, тем паче что храм освятили в честь Воздвижения Святого Животворящего Креста Господня и он стал называться Крестовоздвиженским.

К молодой попадье старые бабки с особым умилением обращались «матушка», и это давно забытое обращение почему-то всех радовало и ласкало слух, как будто в лице юных батюшки Петра и матушки Таисии сельчане и впрямь обрели общих для всех Отца и Мать.

На освящение храма собралось все население. Даже четверо оставшихся на все село мужиков и те, хоть и пришли подвыпившие постоять на паперть для интереса, все же привели себя в некое человеческое подобие, относительно почистившись, а кое-кто и побрившись.

После службы батюшка произнес краткую проповедь о необходимости духовного возрождения народа, если народ этот еще хочет иметь какую-то историческую перспективу не просто выживания, но жизни! Он напомнил прихожанам о грехе пьянства и абортов – этих двух смертных грехов русских людей – и о том, что эти смертные грехи требуют сугубого покаяния. Бабы, поголовно виноватые в том самом смертном грехе, слушали молодого попа, утирая слезы. Бомжи молчали, молдаване сосредоточенно мяли в руках шапки, четверо местных русских понимающе, с ухмылками переглядывались – знаем, мол, эти сказки, нас на мякине не проведешь, – таджики дружно манкировали.

Вскоре новорожденных таджичат русские бабки и матери понесли крестить. Не всем таджикам-отцам это понравилось, постепенно они начали исчезать. Что ж делать? Своего мужика не удержишь, а тут – чужое племя, незнакомое, ни загсов, ни штампов, ни документов, одно чудо темноглазое в люльке. И ладно, русским бабам не привыкать подымать деток одним. Да и детки все как на подбор, как орешки, крепенькие – одна радость мамкам. А что без отцов… так где ж их взять? Слава Богу, своя кровинушка теперь в доме, свет в оконце.

Озадаченный исчезновением рабочей силы, грек Ионас снова предложил четверым русским работу и зарплату. Работа знакомая: пахать, сеять, убирать. Покочевряжившись, мужики согласились. Но тут началось: один запил, другой прогулял, третий провалял ваньку. Грек наложил штрафы. Мужики обиделись и объявили забастовку. На следующий день их уволили. Теперь на каждом углу, приняв на душу сколько полагается, мужики от всей души костерили местного «олигарха», призывая на его греческую голову все египетские казни.

В эти критические дни в селе вдруг объявились китайцы. Откуда они взялись – никто не знал. Русские мужики говорили: аж из самой, мол, Сибири. Грек распорядился всех немедленно принять на работу. Китайцы привычно работали от зари до зари, и их моментально разобрали по домам.

Через положенное время русские бабы стали рожать хорошеньких узкоглазеньких китайчат. Китайцы не были религиозны, им было все равно, и просветившиеся уже к тому времени русские мамаши снова понесли младенцев к отцу Петру.

Отец Петр никого не осуждал. Хоть и молодой, и ревностный, он, по-видимому, прекрасно понимал всю необычность демографической ситуации в России, и безнадежное отсутствие мужского пола являлось в его глазах достаточным извинением блудного греха матерей крещаемых им младенцев.

Русские детки исправно рождались только у самой матушки Таисии.

Татьяна первой леди ходила по селу и с завистью поглядывала на крестьянские дворы, в которых гордо реяли вывешенные на всеобщее обозрение детские пеленки. На нее вдруг напала жажда нереализованного материнства. Единственный ее сын Ленька рос поначалу у деда с бабкой, а лет с шестнадцати стал и вообще уходить из дома и вести самостоятельный в сексуальном смысле образ жизни. (Татьяна прекрасно помнила то время, когда они с матерью тогдашней Ленькиной подружки сумками таскали великовозрастным деткам продукты, чтобы детки спокойно и без помех могли заниматься сексом сколько влезет, отвлекаясь от более опасных соблазнов.) И вот теперь, понимая всю невозможность беременности и в силу возраста, а главное, с одной удаленной, другой перевязанной трубой, она очень старалась с греком, надеясь, как ни странно, на чудо. Чуда, естественно, не происходило. (В конце концов, она не Авраамова Сарра, да у Сарры и с трубами было все в порядке.) И в отсутствии новых детей и внуков Татьяна довольствовалась занятиями английским в яслях, уже построенных сердобольным греком, замахнувшимся в ближайшем будущем заложить школу.

О небывалом демографическом взрыве в загибавшейся русской глубинке прознали наконец падкие на сенсации СМИ и зачастили в вернувшее свое название «Святой Крест» село. Не оставили без внимания сей выдающийся факт и местные власти, обрадованные возможностью доложить в центр о своих фантастических достижениях по подъему того и сего, не вложив в этот подъем ни копейки бюджетных денег.

В конце концов сообразили наградить грека грамотой и даже выдвинуть его в местные депутаты. В депутаты его все же не приняли по причине двойного гражданства (как раз вышел запретительный указ), но всячески превознесли в прессе, так что он сделался даже своего рода знаменитостью и к нему стали приезжать из других регионов перенимать опыт. Слава его росла и после показа по Центральному ТВ достигла федерального масштаба. Предприимчивый грек на волне успеха построил в селе маленькую гостиницу и ресторан. Договорился с тверским туристическим агентством, и теперь в их дивной красоты село стали специально завозить иностранных и своих туристов, демонстрируя им удачный опыт восстановления исторических корней с одновременным демографическим расцветом.

Туристов кормили таджикской, китайской и греческой кухней на выбор. Тех же, кто желал отведать туземной пищи, отводили на двор к бабе Нюре. Та доставала из русской печи чугунок постных щей и картошку в мундире; видавшие виды гурманы после говорили греку, что отродясь ничего вкуснее в своей жизни не едали, так что впоследствии грек пожизненно обеспечил бабу Нюру бесплатной капустой с картошкой в виде социальной помощи за рекламу своего доходного предприятия.

В особенности же и начальство, и гостей умиляла толерантность мирно пасущихся народностей на отдельно взятом пятачке Тверской губернии. Никаких конфликтов на почве национальной или религиозной нетерпимости не наблюдалось. Пиком толерантности явилась постройка в селе мечети после того, как в село переехали на постоянное жительство два ингушских семейства и одно чеченское.

Правда, грек, помня о завоевании турками в тысяча четыреста пятьдесят третьем году Византии со всеми вытекавшими оттуда последствиями как для самой Византии вообще, так и для греков в частности, денег на строительство мечети в родном селе не дал, посоветовав строить на свои: чай не бедные. Они и построили, попросив денег у самого своего высокого республиканского начальства, а те, в свою очередь, у самого высокого федерального, так что денежки в результате все равно выложил простой российский налогоплательщик, но – не суть.

Мечеть строили те же таджики рядом с Крестовоздвиженским собором. Отец Петр пробовал протестовать, но имидж толерантного села заставил и его смириться с суровой действительностью. В конце концов в Святой Земле еще и не такое соседство можно увидеть! И вот теперь каждую пятницу местный мулла завывал на всю округу: «Ал-ла-а-а», отчего каждый раз отец Петр вздрагивал во сне, а матушка Таисия вздыхала и крестилась.

По субботам же и воскресеньям услаждал слух святокрестцев малиновый звон колоколов теперь уже полностью отреставрированного и расписанного софринскими мастерами собора.

Для полной гармонии не хватало только синагоги. И вот в разбогатевшем под умелым руководством грека селе появился некто Владимир Ильич Дроздов, молодой, лет сорока, рыжий господин приятной наружности. Собрав все многонациональное народонаселение в новом клубе, он торжественно объявил об открытии в их селе филиала русско-израильского банка. Это известие показалось народу интересным, и Владимира Ильича проводили овацией. Ему выделили пятнадцать соток для ПМЖ, намекая на возможность строительства синагоги, буде Владимир Ильич с семьей и родственниками пожелают у них остаться.

Владимир Ильич пятнадцать соток на всякий случай взял, при этом твердо заявив, что он и так уже разрывается на четыре дома между Москвой, Тель-Авивом, Лондоном и Нью-Йорком, так что их село ну никак не вписывается в траекторию его полетов.

На это ему скромно возразили, что их село уже поменяло свой статус и называется теперь вовсе не село, но городское поселение. Что известные всем москвичи с бешеной скоростью скупают окрестные деревни и вообще всё подряд, так что через десяток лет на этом самом недавно гиблом месте возникнет престижнейший город-сад с современной инфраструктурой и экологией и, что самое интересное, абсолютно без пробок.

Владимир Ильич почесал затылок и перекупил у грека еще пару сотен гектаров. После чего, собрав у населения деньги под известные всем проценты и выдав ему соответствующие расписки, укатил в Лондон на саммит со знакомыми олигархами.

На саммите он сообщил знакомым олигархам о необычайной финансовой привлекательности городского поселения с несколько непереводимым названием, но вполне толерантного к общеевропейским ценностям. Он долго расписывал местные красоты. «Ну совершеннейшая Швейцария, немножко только дороги подправить!» – заливался соловьем Владимир Ильич.

Олигархи скучали. Швейцария у них уже была.

– А не-не-не-нефть, нефть, нефть там есть? – скороговоркой произнес самый вертлявый, похожий на черта, но, разумеется, без рогов и копыт, чернявый, с большими залысинами господин.

Владимир Ильич задумался. Он пообещал сегодня же связаться с местными властями в лице грека и выяснить все из первых уст. Грек про нефть ничего не знал, и лондонские олигархи окончательно остыли к идее Владимира Ильича осваивать тверские земли, всячески направляя его стопы дальше, дальше, на север, поближе к пока еще ничейному подводному шельфу, который, того и гляди, заграбастуют пронырливые новые русские.

Странно, но одной своей, русской, половиной души Владимир Ильич уже успел прикипеть к городскому поселению Святой Крест, его мэру Ионосу и его многонациональному населению. Он немного подумал и, учитывая семейные нестроения, решил окончательно переехать в Тверскую губернию, построив на своих гектарах (то, что, в свое время, не удалось в семнадцатом веке патриарху Никону) Новый Иерусалим.

Узнав о таких безумствах отца и мужа, семейство Владимира Ильича не только не поддержало его странные планы, но однозначно вынесло порицание и объявило бойкот. Владимир Ильич не остановился перед трудностями и подал на развод. Получив вожделенную свободу в обмен на всю имеющуюся у него наличность (исключая тех заначек, которые он решил вложить теперь в Новый Иерусалим), Владимир Ильич прибыл на свои тверские земли полноправным русским помещиком, как родной встреченный местными вкладчиками банка.

Глядя на шумную детскую поросль, Владимир Ильич все чаще грустил об одинокой своей, холостой теперь жизни, пока как-то раз на общегородской дискотеке в честь мусульманского праздника Рамадан не познакомился с местной красавицей Марусей, страдавшей от безнадежно исчезнувшего временного таджикского мужа. Пригласив ее на традиционный еврейский танец «семь сорок», он сделал ей серьезное предложение, обещая одновременно усыновить и таджикского ее сынка впридачу.

Ошеломленная Маруся бросилась к батюшке.

– Хочет ли Владимир Ильич принять святое крещение? – осторожно спросил отец Петр у красной от смущения Маруси.

Та отрицательно покачала головой. Отец Петр молча пожевал молодую бородку и радостно произнес:

– Неверующий муж спасается верующей женой! Так говорят святые отцы. Бог тебя благословит, Маруся, выходи, не смущайся.

– Батюшка! – залилась еще больше краской счастливая Маруся. – Батюшка, а детки пойдут… как их-то?..

– Ничего, тайно окрестим, ничего… А там, глядишь, и супруг твой обратится. Для Бога ничего невозможного нет. Он может и из камней сих… – батюшка, возвысив голос, показал на сложенные в пирамидку поленья, – создать детей Авраама!

Сложенные поленья окончательно убедили красавицу Марусю принять предложение Владимира Ильича, и после окончания Петровского поста все село, включая четверых алкашей и двух остепенившихся бомжей, служивших при храме (один – звонарем, другой – алтарником), гуляло на свадьбе Маруси и Владимира Ильича.

Увы, всему хорошему приходит быстрый конец. Трудно сказать, кому мог насолить праведный грек Ионос, но в одну непрекрасную ночь его скромный коттедж (он так и не успел построить для себя и своей замечательной русской жены Татьяны, как мечтал, роскошную виллу, отдавая всего себя общественному служению на благо новой отчизны) сгорел дотла. Слава Богу, никто не пострадал. Но после сего печального случая грек почему-то сильно заскучал. Татьяна попробовала снова повозить его по русским святым местам – бесполезно. Русские святыни больше не вызывали у праведного грека ни умиления, ни восторга. Он продолжал скучать, и Татьяне ничего не оставалось делать, как увезти его в Афины. Но и в Афинах ему было неспокойно, его перестали радовать и родные греческие сногсшибательные острова, и новенькая, купленная за о-очень большие доллары яхта. Ни сестры-братья, ни дети-внуки, ни сама Татьяна не могли заглушить его тоску-печаль по столь нехорошо обошедшейся с ним новой родине. Через полгода он скончался, оставив Татьяну все еще молодой, богатой вдовой.

Богатство не радовало Татьяну, она тоже как бы потеряла окончательно смысл всего и не понимала, куда теперь приложить свои силы и свои деньги…

Надо ли говорить, что после отъезда и смерти грека городское поселение Святой Крест постепенно захирело. Исчез вдохновлявший всех на героические подвиги деторождения и домостроительства грек, и вместе с ним исчезла как лопнувший мыльный пузырь возникшая как бы из ничего жизнь. Первым подался по советам лондонских друзей поближе к нефти Владимир Ильич со своей новой женой Марусей, оставив таджикского сыночка старой Марусиной бабке и отцу Петру на христианское воспитание.

Туристические гости постепенно перестали навещать российскую Швейцарию. Бездоходная гостиница осиротела: сначала ее хотели было приспособить под так и не достроенную греком школу, но местный китаец выкупил ее под магазин и стал продавать в нем все, что производила к тому времени его бурно развивающаяся родина, – от детских отравленных игрушек до высокоточного и сверхмощного оружия (разумеется, из-под полы).

Перекатиполе строители покатились строить в другие регионы, побросав своих временных жен и детишек.

И только два оставшихся в живых местных алкаша продолжали свою усладительную песнь за все той же сомнительной бутылкой подозрительной жидкости, ведя философические беседы о тщете всего сущего и о том, что «неча лезть разным там грекам на русскую землю», мол, «еще товарищ Сталин когда сказал: кто с мечом на нас полезет, тот от меча нашего и сгорит!»