Когда Ирина, преданно заглядывая ему в глаза, снова сообщила о своей беременности, первое Юрино чувство было: ну все, попался, это – конец. Да, именно эта вторая ее беременность ставила крест на его мечтаниях о возможном когда-нибудь в каком-то нереальном будущем воссоединении с Галиной. Второй ребенок – это не шутка; Ирина знала, что делала. Впрочем, возможно, здесь не было никакой хитрости и задней мысли, просто все это естественным образом случилось, и что уж теперь, не убивать же, в самом деле, ребенка. Оба почему-то инстинктивно не допускали до себя такой мысли.

Как жить в однокомнатной квартире уже не шибко молодому писателю земли Русской с двумя маленькими детьми, не озабочивался никто, кроме самого писателя. Прошли времена, когда творцы, да и не только, даром получали от обругиваемого ими государства все немыслимые нынче блага. Теперь, если хочешь жить «достойно» (то есть потреблять по максимуму) – к чему назойливо призывали двадцать четыре часа в сутки и по всем программам «демократические» СМИ, – умей зарабатывать или воровать, как хочешь, никто не спросит, как ты это делаешь, уважается результат, все остальное, как говорится, не пахнет.

Юра не мог писать на потребу дня, для заработка: ни о бандитах, ни о проститутках, ни о новых русских. Он писал новую книгу о генерале Власове. Вторая беременность его жены ставила со всей своей безыскусностью простой вопрос о хлебе насущном и расширении жизненного пространства. Юра старался об этом не думать. Он проводил все дни в Публичной библиотеке, изучая все доступные материалы о мятежном генерале и, как большинство русских, надеялся на чудо или авось.

Главный вопрос, который встал перед Юрой в связи с его героем, – вопрос о его, Юрином, личном отношении к Сталину. То, что безмерное обожание во времена вождя всех народов сменилось таким же безмерным хулением противниками после его смерти, говорило только о необычайной сложности и персонажа, и самого исторического периода. Истина, вероятно, как и всегда, лежала где-то посередине. Во всяком случае, отношение к Иосифу Виссарионовичу как к параноидальному злодею злодеичу он отверг, как только, что называется, вошел в материал.

История наполнена мифами. В данном случае один миф со знаком плюс изменился на противоположный, но тот и другой, по-видимому, мало соответствовал исторической правде. И чем больше Юра читал документов о том времени и воспоминаний о самом вожде, тем больше он осознавал всю грандиозность этой фигуры, всю неоднозначность его личности, противоречивость его деяний. И, самое непредвиденное, временами, к своему стыду и ужасу, он начинал чувствовать симпатию к товарищу Сталину. Он хватался за голову: «Чур, чур меня!» – и терялся в оценках. А от оценки товарища Сталина зависела и оценка его оппонента генерала Власова…

Он все вглядывался в его портрет, кто же он, этот оборотень, предатель или герой? Некрасивый, в очках, с крупными, грубыми чертами лица, высокий (метр девяносто), значительный, «харизматичный». Верил ли сам Власов, вступая в сотрудничество с теми представителями германского командования, которые готовили убийство Гитлера с концептуальным изменением целей войны, в свою идею – освобождение народа при помощи немцев от большевиков? Хотел верить?.. Как хотели верить командиры других военных дивизий, корпусов и армий, формировавшихся на оккупированных немцами территориях страны. Или, может быть, лгал? Себе и другим? Как уже привык за всю свою жизнь лгать… «Хоть с чертом, но против большевиков!» Это – Врангель. Власов – другое, он и сам – большевик. И еще какой!.. Карьера стремительная… (В частности, и за счет доносительства тоже, и в военном трибунале Киевского округа, вынесшего в тридцать седьмом – тридцать восьмом годах не один смертный приговор, сумел поучаствовать…) Советской власти присягал и служил, советской властью был обласкан, награжден и возвышен, о встречах со Сталиным писал, захлебываясь от счастья… Лгал?.. Тогда? Или теперь, сдавшись в плен?..

В сорок втором году, пережив ряд крупнейших поражений Красной армии, уже находясь в немецком плену, он писал, что война проигрывается по двум причинам: из-за нежелания «русского народа защищать большевиков и созданную ими систему насилия и из-за безответственного руководства армией, вмешательства в ее действия больших и малых комиссаров». Как видим, Власов ошибся, ибо русский народ защищал не большевиков, но Родину, и «не систему насилия», но вопреки ей.

Ошибался он и в другом – предполагая добиться победы, введя в бой против Красной армии советских военнопленных: «Ничто не подействует на красноармейцев так сильно, как выступление русских соединений на стороне немецких войск». И обучались с немецкого дозволения русские формирования по примеру царских: с верой в Бога, любовью к исторической России, дисциплиной, погонами… Значит, снова красные и белые, снова русские против русских. Белая демократия против красной империи…

Именно в плену возникла старая ленинская идея – вступить в сговор с немцами, но теперь уже во имя «освобождения страны и народа от большевизма» и, получив власть, купить мир, отдав за это Германии Украину, Белоруссию и Прибалтику. Честолюбие бывшего советского генерала рисовало в воображении фантастические картины. И почему бы ему, будущему главнокомандующему новой русской армией, не стать диктатором, а то и правителем России на манер Колчака?

Возможно, если бы красные продолжали проигрывать немцам на полях сражений, все бы так и случилось. С той лишь разницей, что никакой суверенной русской демократии победители-немцы не позволили бы осуществить ни Власову, ни какому другому временному диктатору. (Побежденному славянству, по мысли Гитлера, – четыре класса образования для всех и вместо православия – каждой деревне собственную секту и оккультизм.)

Но вопреки неотвратимой логике самых пессимистических прогнозов Власова красные начали побеждать. И захлебывавшиеся кровью, но уже хлебнувшие хмельной победы красноармейцы гнали и били немцев и всех их пособников, не различая намерений, но как захватчиков и предателей – совокупно.

Покоробило Юру и отношения генерала с женщинами. Власов писал письма к жене с фронта, что любит и верен, держа при себе любовницу, а когда та забеременела и он отправил ее рожать в тыл, сразу же завел другую. В Германии при живой жене женился на немке. Юра не был ханжой, но как-то эта всеядность генерала ему не нравилась… и, как ни странно, именно этот, казалось бы, не имевший никакого отношения к делу нравственный изъян заставил его окончательно усомниться в безупречности намерений генерала. Не примешивалась ли к белой идее Власова идея самая элементарная – переход к немцам давал помимо всего прочего право на жизнь. А жизнь Власов любил…

По воспоминаниям Хрущева, он вышел из окружения под Киевом «в крестьянской одежде и с привязанной на веревке козой». Из вторичного окружения Второй Ударной армии, которой он командовал, выход его был не менее пикантным. Немецкий патруль застал Власова в крестьянской избе с красивой женщиной за столом, уставленным бутылками с самогоном. Третий раз он был остановлен СМЕРШ, когда, предав теперь уже немцев и нанеся им удар в спину в Праге в мае сорок пятого года, он пытался бежать к союзникам. Под грудой одеял и подушек его обнаружили в автомобиле, мчавшемся по направлению к американским войскам…

Некоторая гротескность последней сцены знаменует и всю сущность амбициозного власовского проекта, который и не мог кончиться иначе, чем оканчивается любое предательство – веревкой на шее.

Не приведи Бог.

С оппонентом генерала Власова – генералиссимусом Сталиным – было сложнее. Масштабы несопоставимые. Встать над схваткой, встать над временем, отрешиться от интеллигентских замороченных клише, когда Большим террором объявляется тридцать седьмой год и не придается никакого значения (во всяком случае, гораздо меньшее) красному террору Октября и Гражданской войны, гибели всей русской элиты, дворянства и интеллигенции, крестьянства и казачества, священства и Церкви… В этом тоже есть какая-то нарочитая заданность или, если угодно, политика.

Сталин не был гуманистом, возможно, он не был и христианином. Восстановление патриаршества в сорок третьем году не в счет, он всегда был прагматиком, и не в счет даже кое-какие (не мифические ли?) воспоминания о его покаянии перед смертью… И дело даже не в сатанинской борьбе с Церковью, не им начатой, а… в чем?..

Не он начал сдвигать вековые пласты истории. Не один он… их было великое множество… двигателей «прогресса»… Он только один из… И ответственность, и вину за разрушение православной империи разделяет со всей ленинской и иностранной гвардией, слетевшейся со всех концов земли терзать и крушить Россию.

Все революции кровожадны. Потрясенные своей жестокостью, мы как-то забыли, например, беспрецедентную жестокость революции французской, до сих пор называемой, как и наш переворот в октябре, Великой. Это они, «первопроходцы», топили целые барки с набитыми в трюмах священниками, выделывали в Медоне в кожевенной мастерской из человеческой (разумеется, контрреволюционной) кожи «превосходную замшу» и гильотинировали мальчиков тринадцати – четырнадцати лет, а женщин и мужчин связывали вместе за руки и за ноги (это называлось «республиканской свадьбой») и бросали в море…

Через двести лет этот опыт повторили в России.

Был ли Иосиф Сталин кровожаднее других? Мы уже не говорим о кровожадности Ильича, ради захвата власти объявившего целью своей политики превращение войны отечественной в гражданскую. Но вот некоторые рядовые высказывания творцов «русской» революции. «Мы должны увлечь за собой девяносто миллионов из ста. С остальными нельзя говорить, их надо уничтожать». Это хозяин Ленинграда Зиновьев. А вот запись в дневнике Бухарина: «Что расстреляли собак, – это он о своих друзьях-соратниках Зиновьеве и Каменеве, – страшно рад». А вот приказ, отданный товарищем Тухачевским в двадцать первом году (тогда еще и в помине не было большой власти у Сталина) по поводу взбунтовавшихся из-за продразверстки тамбовских крестьян: «Леса, где прячутся бандиты (то есть крестьяне), очистить ядовитыми газами, чтобы облако удушливых газов распространялось полностью по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось». Или еще интересное высказывание, знаменитого детского писателя Чуковского – письмо к Сталину в мае сорок третьего года: «друг детей» доносит вождю (с фамилиями и номерами школ), что есть еще, увы, в нашей стране социально опасные дети и надо бы провести во всех школах «тщательную чистку» да построить для таких деток «трудовые колонии с суровым военным режимом» и направлять в такие колонии начиная с семи-восьми лет. Комментарии, как говорится, излишни. Да и сам ГУЛаг в его классическом воплощении явился вдохновенным детищем бывшего одесского мошенника-наркоторговца и миллионера и будущего генерал-лейтенанта и орденоносца Нафталия Френкеля. Это его идея о создании лагерей, не только самоокупаемых, но и с огромной рентабельностью, легла в основу его же людоедской практики, когда с сатанинским цинизмом он заявлял, что зэки его интересуют только первые три месяца, пока они способны работать: «Труп заключенного мне безразличен…»

Много их было, явных и тайных сдвигателей – погромщиков России. Но когда все уже было сдвинуто, опрокинуто и перевернуто, когда над страной пронесся смерч и разгромленная империя стала добычей воронья… надо было начинать заново строить, а для этого революцию прекращать. Любой ценой. Ценой укрепления единовластия. Ценой репрессий всех явных и скрытых, и потенциальных, и мифических врагов уже строящегося нового государства. Жестоко… и часто бессмысленно жестоко… И на это должна была быть личная воля.

И Божие попущение.

Попробуйте, люди русские, люди православные, сможете ли построить царство свое земное без Меня?

Бывший семинарист дерзал.

Несмотря на то что не мог не знать: «Без Меня не можете творити ничесоже»!

У масонского Временного правительства воли оказалось ровным счетом на то только, чтобы опрокинуть ненавистный им и их хозяевам царский трон, послужить трамплином к разрушению империи. Старую Россию благополучно разрушили. И вот из-под глыб неожиданно для всех снова начинает прорастать держава. Сталин оказывается государственником, собирателем русских земель, строителем единой-неделимой, устроителем ее земного могущества. Он слишком хорошо знал, как разлагает государство подпольная и явная революционная работа всевозможных пятых колонн (сам помогал крушить царство). И не мог допустить, чтобы созидаемая им новая государственность подвергалась все той же гнилой червоточине. И вместо того чтобы двигать революцию дальше, в Европу, кончает с революционным зудом ленинской гвардии, а вместе с зудом и с нею самой и начинает строить могучее государство с приоритетом… нет, разумеется, не прав человека, с приоритетом обязанностей человека перед государством для решения его, государства, а следовательно, и всего народа, насущных государственных задач. И народ за ценой не постоял. (Как он никогда не стоял за ценой и не торговался с государством.) Потому что цель была поставлена для народа не шкурная. Нужно было не просто поднимать страну из руин. Чтобы не стать легкой добычей хищного Запада, нужно было в считанные годы крестьянскую страну превратить в мощную промышленную державу. И вот на глазах у изумленного старого мира новая Россия вдруг начала восставать из пепла.

«Но ведь это невероятно! – волновался Юра. – При наличии одного только ГУЛага какой народ пошел бы на смерть „за Родину, за Сталина“?! Если бы Сталин в течение двух-трех пятилеток не заложил и не создал основы могучей советской промышленности, если бы страну по-прежнему раздирали политические дрязги, неизбежные при сохранении троцких и Кº, Россия могла бы распрощаться со своей независимостью уже во время Второй мировой войны. Цена этих бравурных пятилеток, этой бешено растущей промышленности одновременно с раскрестьяниванием и созиданием новых коллективных хозяйств, была такой же великой и трагической, как и цена будущей Победы. Народ ее заплатил и… не проклял товарища Сталина.

В конце концов, почему победил Сталин? Он посмел стать монархом. Красным монархом. Без монархии Россия развалилась бы в считанные годы. Но – в том и трагизм, и возмездие – красная монархия без Христа сумела продержаться всего лишь семьдесят лет.

«Без Меня не можете творити ничесоже!»

Нет, конечно же Юра не стал апологетом Сталина. Просто он отказался принимать новый миф о Сталине – как параноике и самодуре.

«А может быть, – размышлял Юра, – Сталин и вообще, как это ни ужасно-парадоксально звучит, – лучший на тот период для России выход из Февраля? Ведь «Февраль» девяностых недвусмысленно являет угрозу и самомý историческому бытию России.

Но миллионы невинно убиенных…

Но, может быть, самое непоправимое – расхристианивание народа…»

Юра не мог подвести все эти противоречия под общий знаменатель.

Чтобы оценить всю катастрофичность двадцатого века, его переломность на исторических путях человечества, требовался какой-то иной, высший, религиозный взгляд на историю, ее смысл и ее конечные судьбы. Такого взгляда у него не было. Сталин, оппозиция, генерал Власов, народ – и те, что поддерживали Сталина, и те, что были против него, – все были по-своему правы и не правы. У каждого была своя правда, и эти правды не сходились в одну.

В результате Юра написал абсолютно нетенденциозную книгу, он старался быть объективным, хотя по-человечески и не всегда мог избежать личных симпатий или оценок.

Ему удалось издать книгу небольшим тиражом, денег за это он, правда, почти не получил. Жили они в основном на Ирину зарплату, она пока еще работала, но не в ресторане Союза журналистов, им обоим это было неловко, хотя и по разным причинам. Ему – потому что женился на простой официантке, ей – оттого что ее престижный муж не зарабатывал денег и она вынуждена была по-прежнему трудиться в одном из новых частных ресторанов, где платили хорошо, но уносить какую бы то ни было еду домой категорически запрещалось. С маленькой Лизой приезжала временно сидеть недовольная дочкиным браком молодая бабушка.

Его книга прошла незамеченной, не вызвав никакого, так сказать, общественного резонанса. Обществу было не до книг. Однако некоторые друзья-приятели, полистав, остались очень недовольны, обвинив Юру в апологетике вождя и заклеймив его почему-то красно-коричневым и даже, к его ужасу, антисемитом, хотя еврейской темы Юра (очевидно, из подсознательного страха) не затрагивал совсем. Тем не менее Юра получил оба ярлыка, так и не поняв, за что, и очень огорчился.

Может быть, пытался осознать логику друзей-приятелей Юра, они сделали такой вывод исходя из его якобы апологетики вождя? Сталин почему-то считался антисемитом, хотя и в его правительстве, и на многих высших государственных постах, как известно, во все времена евреи оказывались либо в подавляющем большинстве, либо в почетном представительстве, а уж вклад Сталина в образование государства Израиль и вообще трудно переоценить. Если бы он хотел уничтожить, как считают некоторые, всех евреев, он не стал бы перемещать их (более двух миллионов), спасая от немцев, во время войны с западных территорий во внутренние районы страны, не стал бы открывать для них наши границы с уже оккупированной Польшей. Бывший израильский премьер-министр Менахем Бегин писал: «…ни один еврей не должен забывать… благодаря Советскому Союзу сотни тысяч евреев были спасены от рук нацистов…» Обвинять Сталина в антисемитизме за тридцать седьмой год странно, поскольку репрессии были направлены не против евреев, а против, условно говоря, ленинской гвардии, революционной старой элиты, все еще пытавшейся раздувать угли угасающей мировой революции (кто ж виноват, что эта элита во множественном числе была еврейской?).

Логическая цепочка, по-видимому, выстраивалась таким образом: Сталин – антисемит. Поскольку Юра апологизирует вождя, стало быть, Юра – антисемит также. По определению.

В конце концов он смирился; считают – ну и пускай. Это их проблема.

Ирина не вникала в литературные переживания мужа, все внимание ее было направлено на предстоящие роды. В отличие от него, она не особенно угнеталась и материальными трудностями, ее главный выигрыш в жизни – сам Юра, все остальное, думала она, как-нибудь образуется.

Вообще-то «как-нибудь образуется» – это, пожалуй, самая здоровая жизненная позиция, она никогда не обманывает, потому что, как кто-то сказал, «никогда не было, чтобы никак не было». Что из того, что она будет волноваться, заботясь о завтрашнем дне, заставляя нервничать свое еще неродившееся дитя, с голоду они не помрут, и этого пока довольно.

Русское «авось» не подвело. Ирина родила еще одну девочку, назвали ее Варварой. А через месяц приехал Юрин брат из Парижа с женой. Разумеется, они поселились в гостинице, но дома у Юры побывали и пришли в некоторое замешательство. Их вообще многое смущало в России, тем не менее эйфория от пребывания на Родине была так велика, что уезжали они со слезами на глазах и с мыслями вернуться.

Виктор Александрович прочел Юрину книгу и, несмотря на некоторую разность в политических оценках, решил издать ее во Франции. Интерес к России на Западе еще не иссяк, предприятие удалось, и Юра получил гонорар, достаточный, чтобы поменять их маленькую квартиру с доплатой на трехкомнатную, разумеется, там же, в новостройке. Цены на квартиры еще оставались в пределах разумной досягаемости, что-то даже осталось на жизнь.

Ирина, по-видимому, совсем успокоилась и уже не ревновала Юру ни к бывшей жене, ни к возможным новым увлечениям. Двое детей в российской семье вполне весомое основание для стабильной супружеской жизни, хотя, конечно, всякое могло произойти, но Ирина думала только о хорошем. О том, например, как ей крупно повезло с мужем: большинство ее приятельниц уже успели развестись, а некоторые и не по одному разу. Ну что ж, что не гребет денег лопатой, не в этом счастье, зато – писатель, а не какой-нибудь… со стриженым затылком и золотой цепью на жирной шее, опять же – родственники за границей, и не где-нибудь, а в самом Париже, куда ее тоже пригласили с Юрой, и он обещал ее взять! И Лиза росла красоткой, отец ее обожал, и, глядя на их взаимную любовь, Ирина расцветала от счастья. И Варька, слава Богу, родилась здоровой, она, Ирина, уж насмотрелась всякого в роддомах. Конечно, Юра не мог устроить ее в специализированный за большие деньги, но все и так обошлось наилучшим образом: и врач оказалась хорошей, и акушерки не зверствовали, и родила без осложнений, сказывались ее молодость и отсутствие вредных привычек. Когда же переехали в новую, трехкомнатную квартиру, то, если бы она подозревала о существовании Фауста, вместе с героем Гёте могла бы воскликнуть: остановись, мгновенье! Настоящее было так прекрасно, что ничего лучшего нельзя было и желать.