Решив во что бы то ни стало уехать из «этой» страны, Татьяна, разыскав адрес первого своего мужа Борьки Пуритца, укатившего одним из первых, как только стало возможно, в Израиль, написала ему письмо и напросилась в гости. Борис Соломонович Пуритц, или, как теперь он назывался, Барух, давным-давно и думать забыл о своей первой жене, родившей ему первенца Леонида, тем паче что семейная их жизнь развалилась, прежде чем появился на свет младенец, которого Татьяна даже не показала ему, а отправившись рожать к родителям, через полгода оставила на них внука и вернулась доучиваться в Ленинград одна. Посему никаких чувств ни к бывшей жене, ни к никогда не виденному им ребенку у Баруха не оказалось. Тем не менее вызов Татьяне прислал, предупредив, правда, что поселить ее у себя в квартире, где жил с женой и четырьмя детьми, не может, а отвезет ее к своему родственнику, двоюродному брату, у которого недавно умерла жена и теперь он живет один и нуждается в утешении.

Татьяна тут же навострила ушки насчет вдовца, уже предвкушая возможность охмурения родственника Борьки (как она называла его по-прежнему). Она быстренько временно похудела и подтянула себе все, что можно подтянуть, – знакомые врачи и косметологи отоваривались в ее магазине, а нужным людям она всегда привозила что-нибудь эдакое, с изюминкой, соответствующего качества и недорого. Так что, когда Татьяна, пройдя паспортный контроль, проследовала в зал встречающих самолет из Москвы, Борька – Барух прямо-таки ахнул. Она не просто не изменилась со студенческих лет, она, по его выражению, страшно похорошела и стала ну прямо европейская дама! Зато Борька облысел и растолстел, и вообще, если бы он сам не бросился ей на шею, она бы его ни за что не признала.

Усадив Татьяну в роскошный лимузин, он повез ее к родственнику, рассказывая на ходу об их непростой жизни в Израиле. Глядя на Борькин живот в лимузине, Татьяна не особо верила в местные трудности, по крайней мере, для нее, рожденной в Стране Советов, а ныне проживающей при демократических свободах, все, что рассказывал Барух и что составляло для него повышенный дискомфорт жизни и почву для уныния, для нее были семечки, которые она, даже не замечая, разгрызла бы, окажись в его ситуации. Кроме того, жаловался Борька, у него было четыре дочери, он хотел сына. Врачи умонепостигаемым образом вычислили, что у них с женой почему-то и впредь будут рождаться одни девчонки. Он регулярно ходил в синагогу и молился о чуде, но вот жена беременна в пятый раз, и снова, как показало УЗИ, девчонкой. Может быть, плакался Борька, Татьяна пришлет сюда их совместного сына, для него это был бы подарок судьбы и прочее. Поджав губы, Татьяна объявила, что Ленька – православный человек (хотя тот был даже и не крещен) и чтó, мол, ему здесь делать у иудеев, и вообще он думает, что его отец вовсе не Борька, а совсем другой человек, ее бывший муж, капитан первого ранга Терешкин Александр Павлович, застрелившийся по причине долбаной перестройки. Борька слегка обиделся, но предпочел пока что не возникать.

Они приехали в один из новых, нагорных районов Иерусалима. Белоснежные двух- и трехэтажные здания, изумительная чистота, зеленые дворики с фонтанчиками и повсюду роскошные цветы сокрушили Татьянину гордость, она позавидовала такой распрекрасной жизни евреев и снова подумала об израильском вдовце.

Израильский вдовец, бывший советский гражданин по имени Шимон (по-русски Семен, по-старославянски Симеон), оказался шестидесятилетним старцем небольшого росточка (чуть пониже Татьяны); его седые волосики равномерным нимбом осиявали его голову, спускались вниз такой же закругленной бородкой, так что его печальное лицо оказывалось со всех сторон окаймленным белым пушистым облаком. Миндалевидные глаза Шимона изливали всю мировую скорбь, что не казалось удивительным при недавней потере жены, и только большой бугристый нос с синими прожилками несколько портил кроткий библейский портрет Борькиного родственника. «Ничего, был бы человек хороший», – подсознательно подумала Татьяна, как думает во всех подобных случаях большинство наших гражданок.

Борька укатил, сославшись на дела, обещая приехать завтра и повезти Татьяну осматривать святой город, – он и в самом деле работал гидом и возил русских паломников по всем христианским святыням, причем делал он это так замечательно и с таким чувством, что многие удивлялись, глядя на красовавшуюся на его груди вместо православного креста звезду Давида.

Весь оставшийся день Шимон утомлял Татьяну рассказами о своей безвременно скончавшейся Хаве, ее разновозрастными портретами была увешана вся квартира. Вдобавок он вытащил с дюжину семейных альбомов, и Татьяна до одури глядела на бесчисленно размноженную Хаву-девочку, Хаву-девицу, Хаву-жену, Хаву-мать, Хаву-старушку, наконец, Хавину могилку, на Хавиных с Шимоном детей, проживающих в Америке и Германии, и прочих родственников.

Когда утомленная, не выспавшаяся в предыдущую ночь Татьяна, изнемогая над грудами фотографий, смиренно попросилась отойти ко сну, Шимон указал ей на свою спальню, заявив, что сам он спит на балконе и вообще почти что не спит, а только и делает, что скорбит, молится и плачет.

Татьяна в ту же минуту провалилась в сон и далеко не сразу осознала руку Шимона, нащупывавшую ее грудь. Будучи женщиной умудренной многообразным опытом, вдобавок имевшей и свои планы насчет израильского вдовца, возможно, в иной ситуации Татьяна и не возражала бы против такого естественного поворота событий. Но тут она почему-то взвилась – то ли от недосыпа, то ли от того, что уж слишком он достал ее своей Хавой, но она стала громко возмущаться и даже кричать и грозиться, что сию же секунду позвонит Баруху и пусть он разберется со своим озабоченным родственником, а она не для того приехала в Святую Землю, чтобы блудить с первым встречным евреем, и так далее!

«Первый встречный еврей» смотрел на нее миндалевидными скорбными глазами и плохо понимал, отчего подняла гевалт эта красивая, не старая еще русская женщина, ну, не хочешь Шимона – так и скажи, зачем портить цимес? Шимон не такой человек, чтобы насильно овладеть понравившейся ему женщиной, у него, Шимона, много других возможностей, хоть он и не понимает, почему бы им, бывшим соотечественникам и просто двум одиноким людям, и не принести друг другу немного радости, и что здесь такого, ведь Бог создал мужчину и женщину для совместной жизни и все устроил в их телах для соития…

Так он мягко колдовал над смертельно уставшей Татьяной, вставляя в медовые речи легчайшие, словно невзначай, касания и поглаживания, вызывая, так сказать, ответную реакцию. Ответная реакция не заставила себя долго ждать, уставшая после дороги, бессонной ночи и вообще жизни Татьяна в конце концов сказала про себя: «Ну и черт с ним, все равно не даст спать» – и расслабилась.

Шимон оказался мастером своего дела, так что утром она почувствовала даже бодрость и прилив сил. Они уже как старые друзья позавтракали кофе и булочкой (у Шимона ничего больше не оказалось в холодильнике), и когда прикатил на лимузине Барух, она ничего ему не сказала из того, о чем грозилась сказать ночью.

Несмотря на беременность своей жены пятой девочкой, Барух был весел и радостно сообщил, что сегодня он совсем свободен, а потому повезет Татьяну куда она пожелает, а вечером они все втроем поужинают и вообще приятно проведут время. Тогда Шимон отозвал его в сторонку и что-то пошептал на ухо, в результате чего Барух помрачнел и сказал, что он все-таки свинья.

– Что случилось, мальчики? – спросила сверкающая новой металлокерамикой во рту Татьяна.

И Шимон, глядя на нее скорбными миндалевидными глазами, сообщил:

– Видите ли, дорогая соотечественница, завтра утром ко мне неожиданно прилетает из Америки моя старшая дочь с мужем и детьми, и оставаться здесь вам будет не совсем удобно. Я предлагаю временно переселиться к моему другу, который сейчас один и с удовольствием…

Не дослушав, Татьяна подошла к Шимону и смачно влепила ему пощечину. Такую же оплеуху заработал ни в чем не повинный Барух.

Татьяне казалось, она сейчас лопнет от возмущения. Как разъяренная тигрица металась она по квартире, собирая разбросанные свои шмотки. «Меня! Такую многоопытную, такую все испытавшую! Такую… умудренную жизнью! Провели как последнюю дуру! Девчонку! Институтку! Школьницу! Использовали как!.. – Она не находила слов. – И желают использовать дальше! О!.. Они еще не знают, на кого напали!..»

Она подскочила к Баруху и, взяв его за грудки, проскрежетала:

– Сейчас же! Немедленно! Вези меня отсюда в отель! В лучший отель! На Мертвое море! Не то я устрою вам с братцем такой международный скандал, что ваши разборки с арабами покажутся детскими соплями!

Ничего не понимающий Барух только моргал близорукими глазами.

– Что произошло, Сема? – обратился он к брату по-русски.

– Что произошло? – взвизгнула Татьяна. – Твой братец меня изнасиловал, вот что!

– Сема! Как ты мог? – горестно воскликнул Барух. – Все-таки она когда-то была моей женой.

Шимон невозмутимо переводил миндалевидные глаза с него на нее и задумчиво жевал резинку.

– Так получилось, Боря, – произнес он наконец классически и вздохнул. – Моя Хава на меня не в обиде.

– Плевать я хотела на тебя и на твою Хаву, сексуальный маньяк! Мерзавец! – взревела Татьяна. – Скажи спасибо, что я не кровожадна, не то сидеть бы тебе за решеткой до Судного дня! – Она подхватила чемодан и в гневе вышла из квартиры, громко хлопнув дверью.

Следом за ней поплелся Барух.

Ему действительно пришлось из чувства вины снять для нее номер за свой счет в хорошей гостинице на Мертвом море, где Татьяна принялась с удовольствием лечиться и демонстрировать публике свои туалеты. Барух взял на несколько дней отпуск и, что-то соврав беременной пятой девочкой жене, поселился рядом с Татьяной. Поначалу она никак не хотела его видеть, чтобы не вспоминать свой позор с его братцем. Но постепенно позор стал забываться, и Татьяна нашла для себя удобным оплачивать свои счета кредитной картой Баруха. Они снова сблизились, понятное дело, не до интима, но Татьяна снова стала находить приятность в общении с неглупым и много знающим бывшим мужем.

Он расспрашивал ее о Леньке, она приукрашивала действительность, как могла, расписывая его экономические успехи, показывала его карточки, на которые Борька каждый раз умилялся и говорил, что если бы он тогда знал… то все было бы теперь иначе. Татьяна не уточняла, чего он тогда не знал и что было бы иначе. Она понимала, что с Борькой ей ничего не светит, а ковать железо тем не менее нужно, пока горячо. Прожив рядом с Татьяной пять дней, Борька умотал в Иерусалим к своим любознательным туристам, а Татьяна принялась с новым усердием шмыгать глазами по подходящим иностранным мужчинам (русских, которые теперь водились везде, она заранее отметала).

Ей приглянулся один седовласый, лет пятидесяти пяти, смазливый итальянец; она попробовала с ним заговорить на пляже, но итальянец ни слова не понимал по-английски, и общение, едва начавшись на восклицаниях и жестах, вскоре завяло. Она проклинала себя за то, что не взяла итальянский разговорник, но, с другой стороны, на всех разноязычных потенциальных женихов разговорниками не напасешься, пусть учат хотя бы английский сами, кретины!

Так и не найдя партнера для серьезных отношений, Татьяна вылетела в Москву, обещая себе больше в эту страну ни ногой. Провожал ее, естественно, Барух. Он долго напрашивался к ней в гости в Мурманск, и мягкосердечная Татьяна в конце концов согласилась.

– Черт с тобой, только учти, если заикнешься Леньке, что ты папаша, я тебя утоплю в Баренцевом море на нашей последней разрезанной подлодке!

Борька клятвенно пообещал ни о чем таком с сыном не говорить, а только смотреть на него издали и радоваться своему возросшему семени. По всему было видно, что Татьяна произвела на него неизгладимое впечатление, так что он не прочь был бы поменять свою израильскую супругу с пятой дочкой во чреве на подтянувшую все, что возможно, и удачно избавившуюся от всего, что не нужно, Татьяну, но куда девать при этом пятерых дочерей, этого бы ему не сказал никто. Во всяком случае, Татьяне такого приданого… в общем, понятно.

При прощании он попросил разрешения ее поцеловать, пришлось милостиво согласиться, учитывая, что поездка в Израиль, за исключением дороги, целиком легла на плечи (карман) Баруха. Осчастливленный согласием, Борька хотел поцеловать ее с чувством и толком, его мягкие губы сначала нежно, едва касаясь, протанцевали плавное адажио вокруг Татьяниных губ, при этом на нее пахнуло таким приятным мужским одеколоном, что она, теряя трезвость, тем не менее отметила, что надо бы узнать, что это за одеколон такой и на всякий случай привезти какому-нибудь «потенциальному» в подарок. Но когда Борька, войдя в силы, поцеловал ее уже по-настоящему, Татьяна тут же пожалела, что этого не случилось раньше, иначе ее пребывание на Мертвом море не оказалось бы таким зряшным и не пришлось бы ей тратить драгоценное время на пустые заигрывания с итальянцем.

«Ничего, первый блин комом», – утешала себя Татьяна, летя на родину в самолете и обдумывая следующий шаг для выезда за границу на ПМЖ. Она тут же вспомнила (и как это она про нее забыла?) об одной своей знакомой актрисе из местного театра, вышедшей удачно замуж за шведа и уже несколько лет благополучно проживающей в одной из самых преуспевающих стран мира.

Звонку Татьяны Светка обрадовалась так, словно с того света ей позвонила мать родная. Она тут же пригласила ее в гости, но Татьяна сказала, что она только что вернулась из страны обетованной и должна осознать впечатления и немного заработать денег на следующий вояж.

Через пару месяцев она летела уже в Стокгольм. Обнимая Татьяну, Светка даже всплакнула, и не потому что давно не видела земляков, в конце концов, она всегда имела возможность приехать на Родину, но как-то уж так получилось, что жизнь ее складывалась здесь не совсем безоблачно, как представлялось ее бывшим российским подругам, почему-то считающим, что заграница – это сплошной мед и сахар.

Муж Светки оказался авантюристом, он был уличен в каких-то финансовых махинациях, и его чуть не посадили в тюрьму. Конечно же она с ним быстренько развелась, но крови он ей попортил изрядно, и теперь она жила одна, снимая маленький домик на юге Швеции, пытаясь не терять профессии. Она вполне прилично освоила язык и принимала участие в некоторых театральных проектах. О последней ее роли положительно писала даже центральная пресса. Светка воспряла духом, а тут еще стал наклевываться новый роман, так что поводов для оптимизма было достаточно.

Татьяна сразу же заявила, что хочет уехать из страны и что ей нужен какой-нибудь, фиктивный или нормальный, брак. Светка с энтузиазмом восприняла пожелание приятельницы, и они тотчас подали объявление в Интернет. Ответов пришло штук двадцать. Они придирчиво рассматривали фотографии, обсуждали биографические данные претендентов и наконец остановились на двух вариантах. Первый джентльмен был разведенный владелец нескольких магазинов, немного моложе Татьяны, но это не имело никакого значения, поскольку выглядела она, по словам той же Светки, просто потрясающе. Второй кандидат был простой полицейский, но очень интеллигентной наружности; кроме того, Светка сказала, что у них полицейский – это совсем не то, что наш мент. Это весьма уважаемая здесь личность, и берут на эту работу исключительно благородных и порядочных людей. Правда, Татьяна очень засомневалась в такой необычной характеристике милиционеров, хотя и иностранных, но против фотографии и квалифицированного мнения Светки возражать не стала. Они позвонили первому товарищу и назначили свидание в кафе, предупредив, что придут вдвоем.

Они пришли раньше и, заказав кофе с пирожными, стали ожидать клиента. Клиент не замешкался и, войдя в кафе, сразу направился к девушкам, узнавая их по заранее обговоренным приметам. Светка заулыбалась и затараторила с ним по-шведски, Татьяна, подбирая изысканные английские выражения, которые вряд ли, надо полагать, оценил бы местный владелец магазинов (может, у него и вообще, поди знай, всего два ларька), вступила с ним во вкрадчивый диалог. Не зная английского, Светка быстро заскучала, она сидела как на иголках, вертя туда-сюда головой, вставляя ничего не значащие шведские фразы, пока наконец не объявила, что ей надо отлучиться на полчаса.

Швед Татьяне понравился, она уже окрестила его за высокий рост и светлую шевелюру викингом и, изощряясь в светской беседе, кокетничала во всю Ивановскую, как ни с кем. Швед, казалось, тоже был увлечен экзотической беседой, хотя и не мог, в силу своей лавочной профессии, соответствовать университетскому уровню русской бизнесменши. Татьяна сообщила, что у нее тоже есть магазин и что вообще совместный бизнес в России сейчас на взлете, давая понять этой маленькой капиталистической акуле, что она представляет собой не один только амурный интерес, а за ней вся ее великая в недалеком прошлом держава, временно торгующая, правда, пока что одним только сырьем.

Затем плавно перешли к семейным проблемам. Глаза Татьяны искусно подернулись слезой, и она сообщила о трагической смерти мужа, не уточняя подробностей, все равно, мол, им не понять. В свою очередь, «викинг» пожаловался ей на своего юного друга, которого он, как никого в жизни, любил и который предпочел ему другого джентльмена, так что «викинг» вконец разочаровался в мужской дружбе и решил возвратиться к прежней ориентации. Если получится.

Собрав все свое мужество в кулак, Татьяна проявила европейскую толерантность. Она не стала материться вслух и кидаться куском недоеденного торта в «викинга», что ей до смерти, однако, хотелось сделать. Приятно улыбнувшись, она помахала рукой показавшейся в дверях кафе Светке и, когда та подошла, сделала, незаметно для «викинга», страшное лицо.

– Идиотки! – проскрежетала Татьяна. – Он голубой!

– И что? – весело спросила Светка.

– Как что?! На фиг мне голубой?!

– Послушай, тебе не все равно? То ты хотела фиктивно, то тебе подавай мачо. Ты уж определись.

«Викинг» улыбался, не понимая русской речи. Подошел официант с тремя счетами. «Викинг» и Светка полезли за кошельками. «Викинг» заплатил за себя.

– С тебя двести крон, – сказала Светка, подавая деньги официанту за себя и подругу.

– А разве он не заплатит? – вытаращила глаза Татьяна.

– С какой стати? – удивилась в свою очередь Светка.

– Но он же… он же нас пригласил… он же все-таки мужчина… – неуверенно сказала Татьяна.

– Ой, брось ты эти ваши совковые штучки. Ты ему никто, понимаешь? И он тебе ничем не обязан. – Она снова весело заговорила с ним по-шведски. – Он нас приглашает завтра к себе домой на чашку кофе, ты как?

– А ты у него спроси, кофе с бутербродами с собой приносить?

– Вот дурочка! – хохотала Светка. – Да у них же другой менталитет! Если хочешь остаться, привыкай.

– Да я лучше… – Она не договорила, что она лучше, но, поглядев прямо в глаза несостоявшемуся жениху, не отказала себе в удовольствии и ясно и раздельно, разумеется по-русски, произнесла:

– А пошел-ка ты на хрен!

Встречаться с интеллигентным полицейским ей уже расхотелось.