В парижском аэропорту Юру встречал двоюродный брат – младший сын Александра Викторовича Шабельского, единственный из оставшихся в живых его детей Виктор Александрович. Ему было уже за шестьдесят. Среднего роста, тучноватый, с маленькой бородкой клинышком, в очках, он чем-то напоминал старого дореволюционного врача или университетского профессора. Родившийся в начале тридцатых в самый канун переезда родителей из Сербии в Париж, подростком переживший начало войны, капитуляцию Парижа, смерть старшего брата – участника французского движения Сопротивления и гибель в мае сорок пятого года отца, он стал впоследствии юристом, окончив Сорбонну и не захотев быть, как все Шабельские, военным.

Виктор Александрович держал в руках табличку со своим именем, чтобы Юра сразу узнал его среди встречающих.

Оба волновались. Шутка ли, близкий родственник, двоюродный брат собственной персоной едет из непостижимой Советской России, с их Родины, о которой они все столько мечтали, плакали, говорили, которая и в его детях и даже внуках отражается светом несказанным вроде как от ушедшего под воду града Китежа!..

А для Юры это – первый выезд на настоящий Запад и сразу же во Францию, в Париж, о котором недаром сказано: «Увидеть Париж – и умереть!» Умирать он не собирался, у него теперь маленькая дочь, о которой нужно заботиться и которой он тоже когда-нибудь покажет Париж, город, где живут его и, стало быть, ее ближайшие родственники!

Увидев табличку, Юра широко улыбнулся и направился к напряженно вглядывавшемуся в проходящих с вещами пассажиров Шабельскому.

– Здравствуйте, Виктор Александрович…

– Юрий… Юрий… – забормотал Виктор Александрович, затрудняясь, как правильно назвать брата по отчеству.

– По паспорту Петрович, а так…

– Здравствуйте, Юрий Петрович… Добро пожаловать… – Руки его задрожали, он снял очки, поморгал глазами, снова надел и раскрыл объятия. – Очень… очень рад… Очень рад…

Они трижды расцеловались по-русски, и, как Юра впоследствии заметил, все его русские родственники и русские друзья родственников подчеркивали, порой преувеличенно, свою русскость (которую мы, живя у себя дома и нисколько не дорожа этим обстоятельством и даже, напротив, порой им сокрушаясь, постепенно утратили, став сначала советскими, а теперь и вообще неизвестно какими).

– Как добрались? Все в порядке?

– Отлично, – все еще широко улыбаясь, сказал Юра. – А у вас, кажется, жарко, как в Африке…

– Вы были в Африке? – удивленно спросил Шабельский.

– Конечно, нет, но у нас жара почему-то всегда ассоциируется с Африкой. А в Африке я, к сожалению…

– Да, да, – понимающе закивал головой Виктор Александрович, – это как в «Дяде Ване», помните, конечно: «в этой самой Африке теперь жарища!..» – И он засмеялся. – Дело в том, что в последние годы, не знаю, с чем это связано, возможно, с глобальным потеплением, но… вот сюда, пожалуйста… бывают даже случаи со смертельным исходом.

Они вышли из огромного здания аэропорта, переливавшегося всеми блестящими гранями западной комфортабельной жизни, и направились к автостоянке.

– Мы живем в предместье Парижа, так что сначала сразу домой, обедать, тем более что дети и внуки с нетерпением, так сказать, ждут гостя из Петербурга, – объяснял Виктор Александрович свои планы двоюродному брату, любезно открывая ему дверцу недешевого автомобиля. – Как хорошо, кстати, что городу вернули его историческое имя, а то эта чехарда с переименованиями – что-то чудовищное, не правда ли? Этот ваш демократический мэр – неправдоподобно хорош, впервые, кажется, интеллигентный человек на троне, хоть и не на главном, и, как говорят, даже профессор? У нас его многие обожают, как и Ельцина, впрочем, но – все по порядку. Услышим из первых, как говорится, уст…

Впервые в жизни Юра наслаждался комфортом обыденной жизни. Он ехал в прекрасном автомобиле по выутюженной прекрасной дороге, а по обе стороны от нее расстилались великолепные пейзажи. Мелькали красивые, будто новенькие, домики, утопающие в зелени и цветах, но главное – это изумительная, потрясающая чистота и ухоженность. Юра вспомнил свои, российские разбитые дороги, нескончаемые мусорные свалки по обочинам, убогие развалюхи, соседствующие с новорусскими замками, и ему стало нестерпимо обидно за наше неумение устроить жизнь подобно всем другим людям на земле.

Как же так? Ведь тысячу лет назад русские выбрали и веру православную за красоту. Значит, чувство прекрасного свойственно нашему народу не менее, чем другим. Или же эта непрекращающаяся столетняя смута настолько изуродовала национальный характер, что нам уже на все наплевать, не только на красоту жизни, но и на саму жизнь?

Заметив страдальческое выражение Юриного лица, Виктор Александрович спросил:

– У вас все в порядке?

Юра очнулся от мрачных дум.

– Да, разумеется, – улыбнулся он. – Просто очень уж у вас красиво.

– Конечно, – согласился Виктор Александрович. – Но я предпочитаю красоту среднерусских пейзажей.

– Вы бывали в России?

– О нет! Это моя мечта. Но я много смотрел русскую живопись и имею некоторое представление… В особенности Левитан…

– К сожалению, русский пейзаж несколько сейчас подпорчен.

– В самом деле?

– Да нет, кое-что, конечно, еще осталось… особенно там, куда не ступала нога советского человека. Я говорю по привычке «советского», хотя Советы приказали долго жить.

– Мы здесь все надеемся, что после падения коммунистического режима начнется возрождение русской жизни и русского человека.

– Да с чего оно начнется? – невольно с горечью воскликнул Юра. – Когда у нас и слово «русский» невозможно произнести, не рискуя попасть в фашисты!

Виктор Александрович с удивлением и даже, Юре показалось, каким-то страхом посмотрел на него и ничего не ответил.

– Вы, может быть, несколько преувеличиваете? – наконец произнес он с некоторой надеждой.

«Я преуменьшаю», – хотел сказать Юра, но решил не расстраивать больше русско-французского брата и снисходительно согласился:

– Возможно. Я, к сожалению, пессимист.

– Ну… тогда все понятно, – сказал, улыбаясь Виктор Александрович. – Конечно, – продолжал он, – семьдесят лет пленения не могли пройти даром, но все же национальный характер не может подвергнуться необратимой порче, иначе… иначе это было бы поражением Самого Господа Бога.

– Вот как? – удивился Юра. – Вы так на это смотрите?

– Разумеется. Замысел Бога о том или ином народе остается неизменным.

– Но согласитесь, итальянцы – это не римляне, современные греки мало походят на древних, а нынешние евреи – не израильтяне времен библейских пророков…

– Было бы глупо отрицать энтропийные процессы, они идут во всем мире. Везде происходит размывание национальных культурных границ, повсюду укорененная тяга к потреблению и комфорту производит общую расслабленность и в какой-то мере утрату национальной идентичности. Я имею в виду, разумеется, прежде всего западный мир. И тем не менее ядро того или иного народа остается прежним. И в особенности, как мне кажется, ядро русского народа. Здесь все завязано на православии. Удастся русским сохранить чистоту православия или нет – в этом весь вопрос.

– Знаете, Виктор Александрович, мне бы очень хотелось, чтобы вы приехали к нам в Россию, посмотрели на все своими глазами, а потом мы с вами поговорим.

– Отлично! – воскликнул Виктор Александрович. – Принимаю ваше приглашение. Тем более что мы уже запланировали с женой поездку этой осенью в Москву и Петербург.

– Только имейте в виду, что Москва – это отдельная страна, да и Петербург вовсе не показатель. И вообще, если хотите что-нибудь понять в современной России, нужно в ней пожить, и желательно – в разных регионах.

Виктор Александрович уже свернул с главной магистрали, и теперь они ехали вдоль тихих улочек с частными двух- и трехэтажными особнячками, в которых проживала счастливая часть «золотого миллиарда» планеты.

Дом показался Юре роскошным, хотя он был всего лишь добротно-функциональным и комфортабельным. На первом этаже находились кухня, столовая-гостиная и кабинет хозяина с библиотекой. На втором располагались три спальни. «Удобствам» отводилось место на обоих этажах. Ну и, конечно, примыкавший к каждому дому небольшой участок земли с выстриженным газоном и далее, в соответствии с фантазией и вкусом хозяев, садом.

Роскошным он мог показаться только на фоне преимущественно советских хрущовок, в одной из которых по воле слепой фортуны и проживал ныне писатель земли Русской Юрий Петрович Мельников, он же Юрий Анатольевич Шабельский.

По-настоящему роскошные дома стали строить именно в России, несколько лет спустя Юра собственными глазами обнаружит километрах в семидесяти от Петербурга, в лесу на берегу когда-то судоходной, а нынче обмелевшей, но все еще красивой реки, почти растреллиевский новодел. Настоящий дворец в стиле барокко, этакий мини-Эрмитаж, выстроенный когда-то главным бандитом той местности, а ныне пребывающим в почете и уважении бизнесменом-нефтяником и даже, как говорят, церковным спонсором, прилетавшим с работы домой во дворец на собственном вертолете.

Таких парадоксов в современной России становилось все больше, и – великое дело – привычка! Возмущавшееся наворованным богатством население перестало наконец обращать на них бесполезное внимание и оборотило его на свою скромную жизнь, стараясь по возможности ее также, кто как мог, приукрасить, карабкаясь меньшей своей частью в так называемый средний класс, а другой – подавляющим большинством – проваливаясь окончательно в тот социальный низ, который ничего, кроме цепей и булыжника, уже не имеет, даже и той пассионарности, которая позволяла ему направить булыжник сей по прямому назначению.

Виктор Александрович представил гостя своей супруге.

Екатерина Алексеевна, моложавая, стройная, с короткой стрижкой густых серебристо-седых волос, улыбалась румяными губами и, излучая радостное сияние голубых глаз, протягивала Юре руку, которую он счел нужным поцеловать. Она в свою очередь трижды поцеловала его по-русски.

– Милости просим, дорогой Юрий Петрович. Очень-очень рады познакомиться, ведь вы, не считая наших детей, ближайший наш родственник, да еще из России, страны обетованной! – Она поморгала глазами, стараясь убрать непрошеные слезы. – Позвольте вам представить. Наша младшая дочь Надежда. Наденькин муж – Николай.

– Шувалов, – коротко сказал Николай, пожимая Юрину руку.

– Граф? – пошутил он.

– Граф… это неважно.

– Серьезно?.. – искренне изумился Юра. – Вот здорово! Теперь в Петербурге буду хвастаться: граф Шувалов – мой родственник!.. Извините, – сказал Юра, заметив некоторое недоумение на лицах хозяев. – Я пошутил. От избытка, так сказать, чувств.

– Николай Николаевич – профессор Свято-Сергиевского богословского института, преподает историю Церкви и догматику, – продолжала как ни в чем не бывало Екатерина Алексеевна, делая вид, что не замечает Юриной неловкости. – А это третье поколение Шуваловых – Шабельских: Федор – студент-филолог, разумеется русист… Маняша и Оленька еще учатся в школе. К сожалению, наша старшая дочь Лидия не смогла прилететь на семейное торжество, она с мужем и детьми живет в Америке, но обещала позвонить и поприветствовать вас по телефону.

Пожав руки и расцеловавшись со всем милым семейством по очереди, Юра проследовал наверх, в приготовленную для него комнату, умыться, переодеться и после всех дорожных процедур пожаловать к столу.

«Вот совок! – ругал себя Юра и, вздыхая и сожалея, скорбел, что воспитанности, увы, взяться неоткуда, но верил, что его мальчишески-глупая реакция на „графа“ вскоре забудется и простится. Какие открытые, славные у всех лица! Ни тени лукавства, неискренности или… напряжения. Абсолютная естественность и простота и вместе с тем – какая неуловимая, не бросающаяся в глаза, но ощутительная почтительность младших к старшим и уважение и любовь друг к другу… У нас не то… У нас вечная вражда всех со всеми. У мужа с женой, у детей с родителями, у бабушек и дедушек с детьми и внуками и т. д. У учителей с учениками, у прохожих с автомобилистами, у чиновников с населением, у старослужащих солдат с молодыми… список можно до бесконечности продолжать», – думал Юра, разбирая чемодан.

Он оглядел временную свою комнату: в ней не было ничего лишнего. Кровать, письменный стол, шкафчик для одежды. Окно выходило в сад, на безукоризненно чистом подоконнике стоял горшок с цветущей геранью. На стене висели старая карта Российской империи и две гравюры: Петр на фоне кораблей и Екатерина в окружении своих государственных мужей. На другой стене – небольшие и очень приятные акварельные пейзажи, как впоследствии выяснилось, «Наденькины студенческие работы»: она была художником-дизайнером.

Юра спустился вниз в свежей рубашке, обрызганный одеколоном и с незамысловатыми русскими подарками. Хозяева искренне ахали и всем восхищались: альбомами по Эрмитажу и русской живописи (по счастью, угадал пристрастие Виктора Александровича), павловопосадской шалью (для Екатерины Алексеевны), хохломой, берестой и дымковской игрушкой для всех остальных.

Девочки примеряли берестяные браслетики, колечки, обручи на голову и, смеясь, о чем-то между собой переговаривались по-французски.

– Оля, Маняша, дома, пожалуйста, только по-русски, – попросила бабушка.

Девочки бросили быстрый взгляд на Юру и покраснели.

– Я только хотела узнать у Юрия Петровича, – бойко начала Маняша, – носят ли сейчас такие украшения девушки в России?

– Такие? – Юра задумался. – Кажется, нет. По-моему, это немодно. Мы ведь по-прежнему перенимаем все у Запада. И не только, к сожалению, моду…

– В таком случае, девочки, вам предоставляется честь ввести моду на русские украшения в Париже, – пошутила бабушка.

Наконец стали садиться за стол, но прежде чем сесть, все дружным хором, повернувшись в угол, где висел образ Богородицы, пропели «Отче наш». Это уже было, по Юриному мнению, чересчур. Конечно, он понимал, как ему казалось, их ностальгию, сам, как всякий интеллигентный человек, уважал культурные традиции предков и даже, пожалуй, верил в Бога. «Но не до такой же степени!» – говорил он себе. В общем, данный пассаж показался ему уже неким перебором, эдаким театральным действом, излишней, что ли, демонстрацией русофильства и православности. Но, чтобы не выглядеть белой вороной и не утрачивать в глазах сородичей русской своей идентичности, он, как и все, перекрестился и даже сделал вид, что подпевает молитвенному хору.

Очень скоро, однако, он убедился в своей неправоте, когда в ближайшее воскресенье ему предложили поехать в парижский Александро-Невский собор на праздничную литургию. Это был известный во всем православном мире русский храм на рю Дарю – центр русской эмиграции, где молились, венчались и где отпевали многих наших великих соплеменников – от Тургенева, Бунина, Шмелева до Шаляпина и Тарковского.

Разумеется, Юре было интересно посетить и этот собор, и русское кладбище под Парижем – Сент-Женевьев-де-Буа, где похоронено около двух тысяч наших, в том числе и выдающихся, соотечественников. Но, к его глубочайшему удивлению, посещение собора не выглядело воскресной экскурсией, и ему пришлось впервые в жизни отстоять всю литургию от начала до конца, с изумлением наблюдая, как все семейство во главе с Виктором Александровичем исповедуется, а затем причащается Святых Христовых Таин.

Первый тост был произнесен, разумеется, за Россию, за ее возрождение, второй – за знакомство и встречу. Третий – за их общих, уже ушедших в мир иной, предков.

– Скажите, пожалуйста, Юрий Петрович, – обратилась к нему Екатерина Алексеевна, – скажите нам, как очевидец всех событий, которые происходят у нас на Родине. Есть ли надежда, что теперь, после падения коммунистического режима, начнется возрождение России?

Юра отложил вилку и нож и насупился, как и всегда, когда ему предлагали подобную тему для разговора.

– Катенька, – обратился к ней с кротким укором муж, – дай же человеку сначала поесть.

– Ах, пожалуйста, – улыбнулась Екатерина Алексеевна. – Вы ешьте, пожалуйста. С ответом можно и подождать.

– Я думаю, – начал Юра, – как дипломатичней ответить.

– Нет-нет, Юрий Петрович, пожалуйста, никакой дипломатии. Говорите как есть, как вы видите и чувствуете.

– Если без дипломатии, – вздохнул Юра, – то Россия гибнет.

Теперь уже все сидящие за столом прекратили трапезу и в молчании уставились на Юру.

– Я не хочу быть пророком… к тому же, как у нас говорят, надежда умирает последней, но… три войны, две Отечественные и Гражданская, и три революции, а если считать раскулачивание как еще одну революцию на селе, то и все четыре привели к тому, что генофонд нации представляет на сегодняшний день руины. Современная революция – как ее ни называй: партийно-государственная, олигархическая или криминальная, – как и любая революция, есть величайшее зло для народа. Поскольку отбрасывает его развитие на десятилетия назад и приводит к колоссальному обнищанию. Невиданные, вне всякой войны, потери громадных территорий, невиданное, опять же, разграбление национального достояния, развал всех сфер деятельности от военно-промышленного комплекса до медицины и образования, агрессивное навязывание в качестве идеалов аморальной вседозволенности и даже разврата и, в силу этого, очередная деградация населения – вот краткий перечень тех бед, которые дают мне основания для вышеуказанного мнения. – Юра замолчал.

Молчали и все родственники.

– Вы курите? – обратился наконец Виктор Александрович к Юре.

– К сожалению…

– Катенька, ты позволишь? – Они отошли к открытому окну в сад, и Виктор Александрович поднес Юре огонь.

– Я очень боялась так думать, – начала Екатерина Алексеевна, – я очень боялась так думать, – повторила она, – но что же народ? Почему он молчит? Почему не протестует?..

– Во-первых, народ в очередной раз обманут. Сначала его обманули большевики, теперь – так называемые демократы. А во-вторых, народ наш, как известно, долготерпелив и привычен к тирании. Да и что уцелело от народа после всех катастроф двадцатого века? Так… жалкие остатки. Знаете, как протестует наш народ, когда ему по полугоду не выплачивают зарплаты и пенсии? Он объявляет голодовку. Объявлять голодовку властям, сверхзадача которых как раз и сводится к народоистреблению, это уже, знаете, какой-то Кафка!.. Люди попроще спиваются, ученые, военные стреляются, девочки идут в проституцию… Извините, – бросил он взгляд на покрасневших Маняшу и Оленьку.

– Неужели действительно все так безнадежно, Юрий Петрович? Не верится, мама… – подала голос молчавшая до сих пор Надежда. – Как же тогда жить?.. – подняла она на Юру большие серьезные глаза, полные слез.

– Да мы и не живем, мы потихонечку, по миллиону в год вымираем. Причем вымирает исключительно русское население…

– И все-таки… – барабанил пальцами по подоконнику Виктор Александрович. – И все-таки я почему-то верю, что русский народ выдержит и это испытание. Я, может быть, повторюсь, но Божий замысел о народе остается неизменным.

– Мой друг ездил в прошлом году в Россию, – сказал Николай. – Храмы восстанавливаются и полны молящихся. Этого нигде на Западе нет.

– Вот-вот, – удовлетворенно закивал Виктор Александрович. – Именно это и подтверждает мой тезис о неистребимости народного духа. Православие не может исчезнуть! И, стало быть, русский народ как главный его хранитель.

– «Но Сын Человеческий, пришед, найдет ли веру на земле?» – тихо процитировала Евангелие Екатерина Алексеевна.

– Я не большой знаток религии, – сказал Юра, – храмы и правда восстанавливаются. Но наряду с этим пространство России наполняется тысячами самых разнообразных сект вплоть до сатанинских. И в них также участвуют русские люди. Но главное даже не в этом. Такое ощущение, что нами управляет оккупационная власть, которая планомерно осуществляет геноцид русского народа. Мне вообще кажется, что национальный вопрос станет в ближайшее время для нас самым главным и взрывоопасным.

– Может быть… может быть… – задумчиво произнес Виктор Александрович.

– Если Россию развалят, у нас, русских, не останется даже клочка собственной земли, где мы могли бы восстановить свою государственность. Везде будут проживать и уже проживают национальные меньшинства, права которых в нашей стране усиленно защищаются в ущерб правам русского населения. Если это не исторически закономерная политика Запада в отношении России, которую почему-то осуществляют наши современные власти, то тогда я ничего не понимаю.

– Россию всегда делали пугалом для Запада… слишком большая страна, это ясно. И всегда мечтали если и не побороть ее военным путем, что, как показала, история, невозможно, то, по крайней мере, отодвинуть куда-нибудь подальше, отгородившись восточно-европейским кордоном. Гигантская территория, неэффективно управляемая, с неиссякаемыми природными ресурсами, малонаселенная… конечно, она представляет лакомую добычу для транснациональной олигархии… часть которой, как вы справедливо говорите, уже завладела половиной природных богатств России. Думается мне, осуществившийся передел собственности уже не изменить вне какого-то глобального мирового катаклизма. Возможно, Россия, как это для нас ни печально, уже никогда не станет великой и мощной державой. Но я вновь и вновь повторяю: даже если она снова сожмется до размеров Московского княжества…

– В том-то и дело, что никакого Московского княжества восстановить не удастся! – перебил Юра. – Бывшая русская столица Москва, собирательница земель русских, представляет собой средоточие и квинтэссенцию мирового олигархизма на нашей территории, вот и все. И Кремль, несмотря на все физические остатки его святынь, уже давно ничего русского, ничего православного в себе не содержит и собой не представляет. Он – только форма прошедшего православного эона, если хотите, а содержание… – тут Юра язвительно скривился, – многонационально-многоконфессиональное…

– Вас еще не обвиняют в ксенофобии? – улыбнулся Виктор Александрович.

– Я думаю, все еще впереди.

– А я думаю, друзья мои, – сказала Екатерина Алексеевна, – даже если Россия и распадется на части, от чего упаси нас Боже, остаток русского православного народа, по милости Божией, сохранится. И русская православная стихия будет пронизывать ее тело параллельно всем иным силам и стихиям. Да, возможно, мы уже никогда не будем мощной мировой державой, но, друзья мои, вспомним снова Христа: «Аще не умрет… не воскреснет». Может быть, России как великой державе и нужно умереть, чтобы остаток верных Христу воскрес. Ведь и в самом деле, не с великими, сильными и гордыми в мире сем «прелюбодейном и грешном» Христос, но с нищими духом и смиренными сердцем. Я думаю, главное – остаться верным Христу, верным Церкви. Все остальное Господь управит.

Ужин затянулся. Обе девочки уже давно перестали слушать, о чем говорят взрослые, они привыкли к нескончаемым спорам у бабушки с дедушкой об этой такой странной и далекой для них России и, блестя молодыми глазами, перешептывались и пересмеивались о чем-то своем на родном для них, несмотря на строгий бабушкин запрет, французском, благо бабушка была занята Юрием Петровичем и не обращала на них внимания.

Но их восемнадцатилетний брат Федор весь вечер напряженно и зорко продолжал следить за разговором с русским гостем. Сердце его горело. Он и раньше еще мечтал, окончив университет, поехать работать на свою историческую родину. Он, конечно, пока не представлял, чем мог быть полезен России, но сегодняшняя его встреча с двоюродным дядей и весь этот разговор об их погибающей, как говорил дядя, стране перевели его желание из разряда мечтательности в твердую решимость сделать для России что-то большое и невероятное, и если б можно было положить для спасения ее жизнь, он, не колеблясь, прямо сейчас бы ее и положил.

Наконец стали прощаться, договариваясь о визите к Надежде. Семья ее жила в Париже, и, поскольку у нее были свободные дни, она обещала показать Юре все самые важные достопримечательности французской столицы.

Вставая из-за стола, все снова пропели благодарственную молитву, и снова Юре сделалось как-то неловко, он только не понял – за себя или за них, и опять старательно шевелил губами, стараясь не слишком невпопад.

Перецеловавшись со всеми и проводив семейство младшей дочери (девочки сели в машину с мамой, Федор – с отцом), Виктор Александрович пригласил Юру в кабинет кое-что ему показать и рассказать.

– Какая у вас прекрасная библиотека! – с невольным восхищением воскликнул Юра, оглядывая стройные ряды стеллажей, занимавших все четыре стены кабинета.

– Да, это предмет моей гордости, – согласился Виктор Александрович, – кое-что досталось от отца, правда, немного, учитывая эвакуацию и дальнейшие скитания по Европе, вот эти две полки… в основном русская дореволюционная классика. А это все собирал по букинистам сам, здесь их множество, ну и современные издания на трех языках тоже…

– Завидую я вашему европейскому многоязычию, – искренне признался Юра. – Наша советская общеобразовательная школа, пока ее не разрушили, считалась одной из лучших, некоторые до сих пор считают ее лучшей в мире, но один существенный недостаток в ней все-таки был. Очень неэффективное, возможно в силу невостребованности в дальнейшем, изучение иностранного языка. У нас вся советская интеллигенция, за исключением тех, кто оканчивал инязы, нема как рыба.

– Это все объяснимо, вы жили за железным занавесом.

– Но теперь, когда его приподняли, от этого объяснения не легче.

– Вы еще молоды, Юрий Петрович, займитесь языками, хотя бы одним, уверяю вас, это не так страшно, как кажется.

– Придется, – согласился Юра.

– Скажите, вы что-нибудь знаете о вашем отце, о его семье?

– Очень мало. Перед смертью мама рассказала мне о том, как они познакомились в госпитале во время войны, что отец в свое время воевал в армии Деникина, потом Врангеля, что его молодая жена и ребенок были расстреляны красноармейцами… Вот, пожалуй, и все. После войны она долго ждала его, но так и не дождалась. Судьба его нам неизвестна.

– Значит, вам неизвестно, что в конце сорок четвертого года он попал в плен и даже, находясь в лагере для советских военнопленных офицеров, повидался со своим братом – моим отцом?

– Разумеется, таких сведений у нас не могло быть! – воскликнул Юра. – Расскажите, пожалуйста, что вы об этом знаете.

– Ну, если вы не устали…

– Да что вы, какая усталость! У нас в это время только жизнь начинается, – улыбнулся Юра, глядя на часы, показывавшие одиннадцатый час вечера.

– Дело в том, что мой отец, которому, в отличие от вашего, удалось выехать из России с армией Врангеля, впоследствии, во время начавшейся германо-советской войны, принадлежал к представителям так называемой третьей силы. Видите ли, в начале войны зарубежная эмиграция разделилась в оценках. Одни, в частности генерал Деникин, считая эту войну Отечественной, несмотря на сталинский режим, поддержали тогдашний Советский Союз и Красную армию. Другие, как генералы Краснов и Шкуро, так и не примирившиеся с разгромом национальной России, осуществленным Лениным – Троцким – Сталиным и иже с ними, выступили в союзе с Гитлером, наивно полагая, что Гитлер предпринял военный поход на Россию, как он, кстати, без конца и декларировал, против коммунизма, а не против самой России. Эта часть зарубежной интеллигенции, поверив Гитлеру, решила, что наступил их исторический шанс освободить Родину от сталинской тирании. Возможно, вы знаете (хотя об этом и не принято было распространяться ни на уроках истории в школах, ни, очевидно, на лекциях в высших учебных заведениях), что сотни и сотни тысяч наших соотечественников (по разным оценкам – до двух миллионов), не только русские, но и украинцы, белорусы, калмыки, кавказцы, казаки, выступили на стороне немцев, считая, что те пришли покончить с ненавистным им коммунизмом. Разумеется, Сталин всех с самого начала войны объявил предателями и, кого сумел, уничтожил, а сумел почти всех. Спаслись не многие. Думаю, не ошибусь, если скажу, что «власовская армия», «власовец» до сих пор является у нас в России синонимом прокаженных.

– Да, – подтвердил Юра. – Народ боролся против захватчиков, и все, кто был на стороне Власова, считались предателями.

– Тогда – да, я согласен. Но теперь, когда прошло пятьдесят лет со дня Победы, наступает время, когда можно попытаться отделить зерна от плевел. Короче говоря, это интереснейшая тема не только для историков, может быть, но я вот что хочу только сказать, не может быть двух миллионов предателей Родины. Два миллиона выступивших против Сталина – это уже не предатели, это – политическая оппозиция. Об этом, кстати сказать, говорили и все высокопоставленные генералы власовской армии, безуспешно взывавшие к государственным деятелям антигитлеровской коалиции в напрасной надежде, что западные демократии признают их третьей силой и не допустят их верной гибели в сталинских застенках. Тогда их предпочли не услышать. Их, как союзников побежденной Германии, согласно ялтинской договоренности со Сталиным, их всех – сотни тысяч советских подданных – выдали на растерзание НКВД. Эта выдача проводилась повсеместно, с душераздирающей жестокостью и вероломством. Обращались к британскому правительству, писали письма к Элеоноре Рузвельт, в защиту выступила Русская Православная Церковь Заграницей, Папа Римский… напрасно. Я, как юрист, мог бы легко доказать всю юридическую неправомерность этих выдач, но… справедливости в политике не существует. Прав тот, кто оказывается сильнее, и на тот момент сильнее оказался Сталин. Знаете, у меня иногда складывалось впечатление, что они все, Черчилль и все прочие, просто его боялись, трепетали. Он на них действовал, как удав на кролика. Кстати, об этом пишет и сам Черчилль: «Когда в комнату входил Сталин, почему-то мы все вставали и опускали руки по швам». Феноменально, не правда ли?.. У меня собраны воспоминания о тех событиях… тех, кому удалось спастись, читать без содрогания невозможно… Я часто думаю: если бы я был писателем, если бы я имел дар слова, какая могла бы выйти потрясающая книга! И главное, об этой трагичнейшей истории почти ничего не знают. Как под звуки победных фанфар и фейерверков, ликования всей спасенной от фашизма Европы, два с четвертью миллиона русских советских людей насильственно выдавали на смерть сталинским палачам. А ведь большинство из них были обычные гражданские лица: беженцы, угнанные в Германию рабочие, наконец, освобожденные из концлагерей советские военнопленные…

– Признаюсь, к сожалению, я тоже практически ничего об этом не знаю.

– Холодная война была уже тем одним полезна, что побудила западные демократии в силу их вражды с Советским Союзом печатать и издавать многие материалы, которые были бы абсолютно невозможны на Родине. Вот видите, эта полка… здесь собраны у меня воспоминания тех, кому удалось бежать, кто сумел чудом и милостью Божией спастись… Если захотите, можете потом посмотреть. Думаю, вам будет интересно. Мой отец во время войны сотрудничал с генералом Власовым, он считал его незауряднейшей личностью. Он надеялся… да-да, они все надеялись, что Запад поймет и поддержит их, как новую политическую демократическую русскую силу. Но Запад не был бы Западом, если бы не оставался всегда и во всем эгоистичным, холодным и циничным прагматиком, в очередной раз продемонстрировав, что ему глубоко наплевать на русские дела и что русские ему нужны только для…

В кабинет заглянула Екатерина Алексеевна:

– Виктор Александрович, побойся Бога, ты же уморишь нашего дорогого гостя. Отпусти его на покой, завтра еще наговоритесь.

– Да, да, Катенька, прости, еще минуту. Посиди с нами.

– Знаете ли вы, дорогой Юрий Петрович, например, что Прагу освобождала не Красная, но власовская армия?

– Нет, – удивился Юра. – И этого я тоже не знаю.

– Так вот докладываю вам. В ответ на просьбу восставших чехов, которым грозило уничтожение, командующий первой дивизией РОА генерал-майор Буняченко шестого – седьмого мая сорок пятого года вел жесточайшие бои с немцами за освобождение Праги. Надеялись, что Прагу займут находившиеся рядом американцы, а чешское правительство в благодарность за помощь предоставит власовцам политическое убежище. Но они снова ошиблись, их надежды на некоммунистическую Чехословакию не оправдались. По договоренности со Сталиным американцы дали возможность занять Прагу советским войскам. А оставшиеся в госпиталях после тяжелых боев за Прагу раненые власовцы, в том числе и мой отец, были расстреляны прямо в кроватях войсками СМЕРШ.

В волнении Виктор Александрович достал носовой платок, промокнул глаза, протер очки, высморкался.

– Витя, я тебя умоляю. Дело опять может закончиться… – Екатерина Алексеевна не договорила. – Побереги себя.

– Ничего-ничего, Катенька… Я еще не рассказал вам самое главное, как они встретились… И потом фотографии, у нас сохранились фотографии вашего отца в молодые годы! Но это все завтра, завтра, а теперь спать, Катенька, милая, спать. Я вам завтра расскажу, Юрий Петрович, как мы с Катенькой в пятьдесят шестом году ездили в Прагу и, представьте себе, нашли медсестру, которая тогда, в сорок пятом, работала в госпитале и видела этот расстрел своими глазами и… ладно, все это уже завтра. Спокойной ночи…

– Спокойной ночи. С вашего позволения, я возьму кое-что почитать с этой полки?

– Разумеется, очень рад. Все, что пожелаете.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Но эта ночь не была спокойной ни для хозяев, ни для их гостя.

Взволнованный встречей, разговорами и воспоминаниями, Виктор Александрович долго не мог уснуть, ворочался, вставал, мерил давление.

Екатерина Алексеевна вздыхала, подавала нужные лекарства и воду и тоже не спала.

Юра, всю ночь читавший воспоминания о выдаче англичанами Сталину казаков, потрясенный открывшимся ему очередным ужасом недавней нашей истории (хотя таким ужасом, если чуть-чуть дать себе труд вглядеться, была и вся первая половина советского двадцатого века), заснул тоже только под утро.

И снился Юре тридцатитысячный казачий стан в австрийском городе Лиенце на берегу Дравы, застывший в смертном предчувствии роковой, непоправимой беды. Хоть и давали им крепкую надежду англичане, но с того часа, как обезглавили их войско, увезя всех (почти три тысячи) офицеров, как говорилось, на встречу с английским фельдмаршалом Александером, ползучая тревога закрадывалась в сердца оставшихся безоружными молодых казаков, седых стариков и жен-матерей с малолетними детьми.

И вот наступило кровавое утро первого июня победного сорок пятого года. И в лагере Пеггец прямо на улице, в походном алтаре, нескончаемо служились молебны и панихиды, и плотным кольцом окружили молодые казаки и юнкера своих священников, женщин, стариков и детей, не давая возможности англичанам прорвать это защитное кольцо. Но что может сделать самая храбрая молодая плоть против прикладов, и ружей, и штыков? Без разбора били и кололи всех подряд: и мужчин, и стариков, и женщин. И отнимали у матерей младенцев, кидая их в стоящие наготове грузовики – в подарок товарищу Сталину – в справедливой уверенности, что не бросят же матери своих младенцев, а, как и всякая рождающая тварь, последуют за своим рождением. А тех, кто пробовал бежать, преследовали бронемашины и самолеты и расстреливали бежавших. А еще многие казаки бросались в воды Дравы, предпочитая и такую смерть – сталинской, и тех тоже поливали огнем. А немногих, кому все же удалось бежать и добежать до гор, – тех еще долго затравливали и долавливали британские войска в сопровождении офицеров вездесущей СМЕРШ…

Утром за завтраком Юра сказал:

– Я прочел о выдаче казаков в Лиенце. Это ужасно.

– Так было не только в Лиенце. Так было везде, – ответил кратко Виктор Александрович, и лицо его снова сморщилось и покраснело.

– Друзья мои, – обратилась к обоим братьям Екатерина Алексеевна, – я вас очень прошу, предаваясь историческим воспоминаниям, не прилагать к ним до такой степени сердце, чтобы рисковать его остановкой. Положим, Юрий Петрович еще достаточно молод и, надеюсь, здоров, но Виктору Александровичу категорически запрещено волноваться, не говоря уже о том, чтобы не спать ночами. И вообще, я думаю, сегодня никуда не стоит выезжать. Нужно как следует отдохнуть, выспаться, наговориться, а завтра с Божьей помощью отправимся в Париж.

– Вы как, Юрий Петрович, не возражаете? – спросил Виктор Александрович.

– Нет-нет, с удовольствием… Нам ведь так о многом нужно поговорить.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно сказала Екатерина Алексеевна. – Значит, никуда не торопимся и завтракаем в свое полное удовольствие. Предлагаю кофе пить в саду.

– Прекрасно, – отозвался Виктор Александрович. – А вы обратили внимание, что британцы, – снова вернулся он к основной теме беседы, – выдали Советам около полутора тысяч офицеров – старых эмигрантов, которые никогда не являлись советскими гражданами и, соответственно, не подлежали выдаче даже по Ялтинскому соглашению? В их числе и генерал-майор Краснов, и генерал-лейтенант Шкуро, и многие другие военные и гражданские лица.

– Разумеется. Хотя мне и непонятна такая услужливость Сталину вроде бы благородных и, как это сейчас принято говорить, цивилизованных англичан.

– Гм… Не знаю, не знаю, насчет благородства… не уверен. Мы ведь говорим не о людях – о политике. Хотя политику делают люди… Существуют воспоминания внучатого племянника генерала Петра Николаевича Краснова, Николая Николаевича. Он пишет, в частности, что на допросах в Лубянке генерал МВД, кажется, его фамилия… неважно, забыл… Так вот этот генерал долго потешался над тем, что они поверили обещаниям англичан. «Это же исторические торгаши, – говорил он. – Любого выдадут с потрохами. Мы их заставили плясать под нашу дудку как последнюю пешку». Ну и так далее, в таком же уничижительном духе. Можно, конечно бы, и не ссылаться на не слишком авторитетное мнение по поводу англичан эмвэдэшного генерала, но факты говорят сами за себя. Еще двадцать четвертого мая британцы публично заявляли на казачьем собрании, что выдача несовместима с честью Великобритании, что их передислоцируют в Италию, а в дальнейшем предоставят возможность переезда в Канаду и Австралию, но это был чистой воды блеф…

– Кажется, только маленькое княжество Лихтенштейн не поддалось нажиму советского правительства о насильственной репатриации… – сказала Екатерина Алексеевна. – Простите, Юрочка, можно я вас буду так называть?

– О да, конечно…

– Вам чай или кофе?

– Все равно. Пожалуй, чай.

– Да… Мне тоже, Катюша, будь добра… – Виктор Александрович пододвинул свою чашку. – Представьте себе, выдачей занимались все, включая Северную Африку и нейтральную Швецию. Швейцария оказывала всяческое психологическое давление, чтобы только избавиться от русских. Не говоря уже о Франции, Италии, Дании, Норвегии и всех других районах Германии и Австрии. И только крошечный Лихтенштейн проявил твердость, заявив, что насильственная выдача несовместима с христианской заповедью о любви к ближним. А? Каково?! – Виктор Александрович даже подскочил на стуле. – Вспомнить Христа посреди этих… бесов, этого кромешного ада! Снимаю шляпу перед лихтенштейнцами и их герцогом!

– А власовцы когда-либо принимали участие непосредственно в боях с Советской армией?

– Видите ли, так называемая власовская армия долгое время существовала только номинально. Немцы использовали этот, как теперь сказали бы, бренд исключительно в пропагандистских целях. Но на самом деле они вовсе не хотели иметь у себя под боком хорошо обученную и вооруженную, патриотически настроенную русскую армию. Первые две, даже полторы дивизии были сформированы только в самом конце сорок четвертого – начале сорок пятого года, когда дело уже шло к развязке. Немцы решили испробовать в наступлении на плацдарм «Эрленгоф» первую дивизию под командованием Буняченко в апреле на одерском направлении. Тоже, знаете ли, интереснейшая личность этот генерал-майор, да и все они… Русские дрались храбро, как могут драться только русские, но сила была на стороне… других русских. Знаете, как говорят: русских могут победить только сами русские. Так и было уже в Гражданскую…

– А знаете, о чем я подумал? – сказал Юра. – У Власова и всех, кто был с ним, все равно не было никаких шансов. Нет, я понимаю, субъективно, возможно, он исходил из лучших побуждений, и его борьба за освобождение народов России заслуживает… – тут он почему-то осекся, – допустим, как вы говорите, самого глубокого уважения и, может быть, восхищения, но… как он себе это представлял?.. Ведь тут, какие варианты ни придумывай, дело неизбежно закончилось бы гражданской войной. Еще одна гражданская война? После всего?! Да разве народ бы поддержал это и выдержал?..

– Катенька! – воскликнул Виктор Александрович. – Ты послушай, что он говорит! Он почти слово в слово повторяет все то, о чем говорил его отец, когда они встретились с моим отцом в лагере. Ты помнишь это письмо?

– Конечно, в общих чертах…

– Поразительно!.. Поразительно…

– И еще я думаю… – продолжал Юра, – несмотря на личную симпатию некоторых посвященных в историю… знающих суть дела людей, народ в целом никогда не полюбит и не поддержит генерала Власова. Может, это самонадеянно говорить от имени народа, но мне так кажется… И знаете, почему? У нашего обкраденного и замученного народа, а теперь еще оболганного и униженного, осталась только одна святыня. Это День Победы. Эту Победу тоже пытаются у него сейчас украсть, но это уже последнее, что у него есть. Больше ему не на что опереться для самоуважения и естественной национальной гордости, существующей даже у самых отсталых племен. Народ примет сейчас кого угодно: Деникина, Врангеля, Колчака… просто потому что эти имена уже ничего для него не значат… Да, в конце концов, того же Сталина, реабилитация которого уже началась. Парадоксально, но это так. И генерал Власов, объективно работавший не на победу, а на поражение Советской армии именно в этой войне, ставшей для всего народа Отечественной… золотой пробой на выживание, нет, он не будет принят народом сердцем. Слишком много сил отдал народ этой войне и этой победе. Быть может, уже и последних сил.

– Я понимаю, Юрий Петрович, о чем вы говорите, но… позвольте задать вам вопрос. Всегда ли народ оказывался исторически прав? Вспомним революцию, вспомним позорное бегство в семнадцатом с фронтов и расправы над офицерами, вспомним равнодушие народа к убиению царской семьи, вспомним, несмотря на тысячи мучеников, безразличное взирание на уничтожение Церкви и даже прямое участие в этом сатанинском деянии, вспомним, наконец, как вообще гнев быстро переходит в озлобление, и озверение, и взаимоистребление… И второй вопрос. Можем ли мы, будучи христианами, обожествлять народ? Как это делали до нас славянофилы, народники, почвенники и иже с ними? Не является ли это грехом против заповеди: не сотвори себе кумира? Нет, мы не имеем права обожествлять ни народ, тем более народ расцерковленный с его крайне низкой сознательностью и бездуховностью, ни, извините, государство, даже если это государство – до боли наша любимая матушка-Россия. И еще: всеми признано, что русский народ не может существовать без высшей цели, вне захватывающего целиком его душу идеала. Тысячу лет это было православие, но, постепенно утрачивая веру, народ оказался в собственной западне. Оказалось, что его способность к жертвенному служению идее вообще, независимо от ее истинности, можно использовать, что и было с успехом сделано большевиками, давшими ему вместо идеала христианского коммунистическую идеологию, в которую народ со свойственными ему простодушием и истовостью поверил, принял и стал защищать. Не кажется ли вам, что этот соблазн духовной подмены является грехом не только соблазнителей, но и соблазненных? Конечно, больший грех на растлителях, но ведь не все растлеваемые и растлеваются… Вот вы говорите, народ все еще за Сталина, идет его реабилитация и все прочее. Но позвольте, какой народ – за Сталина? Тот, кто уцелел, кто не попал в сталинскую мясорубку, кто не был вычищен из нормальной человеческой жизни и не сгнил в многочисленных ГУЛагах, и тот, кто сам доносил, сажал, охранял? Ведь те, кто сейчас защищает Сталина, – это из сохранившихся. А мы знаем, кто легче сохраняется в подобных катаклизмах. Нет, правда народа и правда Божия – это не одно и то же.

– Я согласен, но… мне трудно с вами спорить… я и сам еще до конца не разобрался. Конечно, мы не можем поставить себя судьями над правдой народа и правдой Божией, мы можем заблуждаться… Но народ… Вы не представляете, во что сейчас превращена Россия… На фоне теперешнего разгосударствления, разграбления, анархии и цинизма тоска и призывание твердой руки очень даже понятны, как альтернатива надвигающемуся хаосу, в котором, уж точно, захлебнется тогда и народ, и вся Россия… Получается, для нас выхода нет: либо ГУЛаг, либо анархия со всеми вытекающими последствиями.

– Выход есть, – как всегда, тихо и спокойно проговорила Екатерина Алексеевна, – восстановление монархии.

– Это нереально! – отмахнулся Юра.

– Пока нереально, – уточнила Екатерина Алексеевна.

– И еще. Возвращаясь к генералу Власову. Ну и что с того, что народ его не поймет и не примет? Разве его подвиг, я не побоюсь этого слова (как и подвиг всей Белой армии, например, да, пусть потерпевшей поражение), также многие десятилетия не признававшийся народом, а сейчас по нашей общей беспамятности и вообще равнодушно забытый, разве он пропал для истории втуне? Я не говорю уже – для Бога, у Которого и волосы на главе нашей все сочтены и не пропадает ни один праведный помысел, не говоря уже о деянии. Я думаю, ценность власовского движения состоит в том, что оно продемонстрировало прежде всего возможность отстаивания и осуществления в невыносимых, трагически противоречивых обстоятельствах высокой человеческой свободы и жизни по совести. Да, разумеется, мы можем заблуждаться. И совесть наша может запутываться, но если ты живешь с ней в согласии, не двоедушно, как приучила нас к тому вся советская система…

– Дорогой Виктор Александрович! – воскликнул Юра. – Простите меня великодушно, может быть, вы в чем-то и правы, но я… Честное слово… по совести… как на духу… я не могу согласиться с тем, что предатель, чем бы он себя ни оправдывал, может быть праведником и… что Бог на его стороне.

Наступила неловкая пауза. Виктор Александрович замолчал, переглянулся с Екатериной Алексеевной и, пожав плечами, ответил:

– Ну… это, конечно, как посмотреть… с каких, так сказать, позиций… Что касается меня, я никогда не смирюсь с бесчеловечной большевистской системой и ее лживой пропагандой.

– С бесчеловечностью… конечно, нельзя, – тихо проговорил Юра, – но, может быть, все дело в том, что для нас Россия – это не большевистская система, а единственная многострадальная Родина… за которую и воевали наши отцы…

Этот маленький диссонанс, разумеется, не внес, так сказать, ложку дегтя в эйфорию еще совсем недавно, казалось бы, совершенно немыслимой встречи двоюродных братьев, проживавших до последнего времени на двух разных планетах: демократической и советской. Они по-прежнему продолжали говорить все дни напролет и дома, и на парижских улицах, и в гостях.

За две недели пребывания в Париже Юра близко познакомился не только с семейством Николая и Надежды, но и с семействами других потомков русской эмиграции первой волны. И повсюду разговоры о России, ее давнем и недавнем историческом прошлом, о ее будущей судьбе выходили на первый план и велись заинтересованно и горячо, так, как мало кто говорил на его Родине, во всяком случае, круг Юриных знакомых в Петербурге был занят совершенно другими разговорами и другими проблемами.

Он улетал на Родину с чувством не только вновь обретенных родственников, его чувство было гораздо более сложным. Похоже было на то, как человек вместе с родственными связями обретал и те глубинно-родовые исторические корни, которые связывали его не сиюминутно, допустим, с матерью только и… далее пустота или неясная смутность в виде (вспомнилось Юре) сожженного портрета прадедушки, но – с глубиной всех ушедших поколений, которые и составляют то, что зовется Россией, что стало теперь во многом звуком пустым, медью звенящей, когда ушла из людей горячая, отечески-материнская к ней любовь. И что-то еще произошло с ним важное, он не сознавал, что, что-то приоткрылось – ему? в нем? Что-то задышало по-новому, какие-то духовные пласты, лежавшие в его душе до времени, вдруг сдвинулись, зашевелились, сквозь них стал пробиваться свет, и свет этот, несмотря на все более охватывающую и Россию и мир тьму, вносил в его душу радость и окрыляющую надежду, он еще не понимал до конца, на что. Возможно, на грандиозно разворачивающийся перед ним смысл мира, смысл истории и человеческих судеб…

Он вез с собой копии фотографий никогда не виденных и не знаемых им прежде родственников, а также ксероксы многочисленных документов, воспоминаний, статей, публикаций о столь заинтересовавшем его Русском освободительном движении, уже понимая, что следующим его героем и следующей его книгой и будет «предатель Родины» (и тоже, кстати, как и его политический оппонент и враг Сталин, – бывший семинарист) генерал Андрей Андреевич Власов.

И вот теперь, сидя в самолете, летящем в Петербург, он мечтал поскорее увидеться со своей любимой женой, которая живет сейчас одна в малой части бывшей квартиры его бабушки Клавдии Петровны на Таврической и которой одной он жаждал рассказать теперь все свои парижские переживания и встречи.

Да, он по-прежнему считал Галину своей женой и по-прежнему, по привычке делился с ней самым важным, уже мысленно пребывал с ней и поверял ей свои новые, такие, ему казалось, важные впечатления и мысли. Нет, конечно, он сознавал, что должен вернуться к Ирине и дочери (другого варианта, увы, уже не существовало), и, конечно, вез им подарки и от родственников, и от себя (на скорую руку купленные в первом же супермаркете), зная, что Ирине будет интересна и дорога каждая тряпка, привезенная им из Парижа. Вез он подарок и для Галины, долго примериваясь и выбирая из поистине неохватного глазами изобилия товаров то, что действительно могло бы ей подойти и обрадовать. В конце концов он выбрал для нее красивый, из нежной замши пиджак и теперь предвкушал ее удивление и радость не только пиджаком, конечно, но и Юриным вниманием и заботой.

Он снова достал из дипломата фотографию молодого отца и погрузился в его созерцание. Тысяча девятьсот четырнадцатый год. Начало войны. Год окончания военного училища. Перед отправкой на фронт. Красивый молодой подпоручик. Похож Юра на него?.. Так же не похож, как не похожи все его расслабленные современники на родившихся до революции людей. Но что, что изменилось?.. Он снова и снова вглядывался в лицо отца. Выправка… Прямая спина… Ясный, серьезный взгляд… За выправкой – дисциплина. Строгость воспитания. (Зачем? Для чего?) Мы, как всегда бегущие впереди прогресса, все это отменили: и воспитание, и дисциплину, и строгость, у нас теперь одна «свобода» и «права человеков» (на дебилизм и вырождение). На фоне нашего нынешнего разгильдяйства, потакания всему дурному, нашей нетребовательности к себе, нашей распущенности, развязности, мыслимых как залог стократ пресловутой «свободы», эта дисциплина (в том числе и ума, и сердца) являла плоды поистине высокой духовной человеческой организованности…

Что такое дисциплина? Привычка к послушанию… Начиная с детства – Богу, родителям, учителям, начальству… Ясное понимание, чтó можно, чего нельзя, неприятие греха и соблазна (о, конечно, конечно, они всегда и были, и будут: и грехи, и соблазн, но существовало и ясное различение их, и борьба с ними.) Строгость к себе… Но отчего же сейчас нет ни дисциплины, ни послушания, ни строгости, ни борьбы с грехом?..

Послушания – кому?.. Кого – можно безусловно слушать и слушаться, если для большинства нет непогрешимого авторитета… Коим может быть только Бог?.. Вот он, краеугольный камень, о который разбивается несчастное человечество… «Если Бога нет, то все позволено» – вот формула обезбоженного мира… да, тогда ты сам по себе божок, тогда никого не убедить, для чего слушаться, для чего себя ограничивать, для чего дисциплина, для чего строгость, для чего целомудрие, для чего верность, для чего рожать детей, для чего самопожертвование и честь, и чувство долга, и любовь к Родине, и правда, и «не укради», и «что есть истина», и к чему она. Уже все, все сказано людям и нашими великими писателями, и святыми, и апостолами, и Самим Христом…

Но мир идет другим путем… ясно теперь, куда…

Да, теперь, кажется, ясно, чего нет в современном человеке, чего нет в нем, в симпатичнейшем Юре по сравнению с его отцом, и, как писал Бунин об изменившемся после революции человеческом облике, «гаснет свет Евангельский в глазах людей». «Свет Евангельский в глазах людей», – проговорил Юра. А видел ли он в своей жизни у кого-нибудь этот свет?.. А значит, у русских людей, у большинства, до революции этот свет сиял… и осиявал всю их благодатную жизнь, которую нам уже и представить теперь невозможно…

Он вынул из папки ксерокс письма Александра Викторовича Шабельского и стал снова перечитывать, в который раз.

«23 декабря 1944 г.

Милая моя, родная Татуся! Пишу наскоро, так как тороплюсь отправить тебе это письмо с утренней почтой.

Родная моя, случилось невероятное! Ты не поверишь (я сам долго не мог поверить в реальность происходящего), кого я встретил в лагере N для советских военнопленных офицеров, – брата Анатолия! Я не могу выразить тебе словами, что я испытал, что испытали мы оба! Это было поистине восстание из мертвых! Воскресший Лазарь не мог, казалось бы, произвести на меня большее впечатление, чем это воскресение из небытия моего брата. Ведь ты знаешь, я давно считал его погибшим вместе с его семьей еще в 19-ом году. Но милостивый Господь сподобил меня, грешного, пережить эту умонепостижимую радость. Ты знаешь, я тебе неоднократно писал, как содержат в плену русских, но Анатолий выглядит вполне, если можно так выразиться, прилично. Я его, конечно, сразу узнал, хотя прошло более четверти века, как мы расстались. Его жизнь потрясающа. Разумеется, многие годы он провел в советских лагерях, из лагеря его выпустили по заявлению с просьбой отправить на фронт, и теперь он полковник Красной армии. Мы много говорили с ним обо всем. Подробности расскажу при встрече. Но самое главное: я не смог убедить его ни перейти к нам, в РОА, ни остаться в эмиграции. Он считает, что борьба против Сталина – это борьба и против русского народа, она непременно выльется в еще одну гражданскую войну, поддержать которую он ни при каких условиях не в состоянии по совести. Он сознает свою обреченность, оставаясь в немецком плену, так как советская власть, независимо ни от каких обстоятельств, считает всех военнопленных априори предателями с соответствующим сей ужасной вине наказанием. Расстался я с ним с тяжелым чувством, сознавая, что виделись мы в последний раз, и горько сожалея о том, что я не смог и уже не смогу ничем ему помочь.

Думаю, однако, что его нежелание остаться в эмиграции связано еще и с тем, что недавно у него родился в России сын и Анатолий имеет маленькую надежду когда-нибудь его увидеть. Разумеется, никакого официального брака нет, поэтому ребенок будет носить фамилию матери. По его словам, это совсем еще юная женщина, служившая медсестрой в том госпитале, где он лечился после ранения, и очень похожая на его первую жену! Муж ее в первые же месяцы войны попал в немецкий плен, о нем нет никаких известий. Посему сын Анатолия будет носить фамилию матери по мужу – Юрий Мельников. Пишу тебе эти сведения, дорогая, так как на войне всякое может случиться, а ты должна это знать.

Родная моя голубка, обо мне не беспокойся, я здоров, простуда моя прошла, и я чувствую себя превосходно. Напиши, как ты, как дети? Есть ли у вас все необходимое из еды и лекарств? Очень меня беспокоит Шурочка, в прошлом письме ты писала, у нее снова поднялась температура, что сейчас? Как ужасно, что меня нет рядом с вами, так хочется обнять вас всех и крепко-крепко прижать к груди, защитить от всех зол и напастей! Поцелуй, милая, за меня каждое наше любимое солнышко и скажи, как сильно я их люблю и скучаю. А особенно, моя милая, жизнь моя и радость, счастье мое, по тебе.

Люблю тебя и всех наших дорогих деточек с каждым днем все сильнее. Иногда кажется, сердце не выдержит – так горит оно любовью к вам, моим ненаглядным.

Тысячу раз целую, люблю, люблю,

твой Александр.

Р.S. Посылаю тебе немного денег с Киселевым. Он расскажет тебе некоторые подробности, о которых я не могу написать в письме. Будь здоровенькой, родная, и береги детей. Храни вас Господь».

Юра аккуратно сложил письмо и посмотрел в окно. Как обычно, при вхождении в петербургскую зону, серая мгла заволокла небо, и это выглядело символично. «Господи, каждый раз словно проваливаешься в черную дыру», – невольно вздохнул Юра. Замигала табличка: «Пристегните ремни». Самолет пошел на снижение…

Среди встречающих он с неудовольствием вдруг увидел Ирину и очень удивился. «Что она здесь делает?» Но она, заметив его, так радостно заулыбалась и замахала нелюбимыми им гвоздиками, что невольно он тоже приветливо ей улыбнулся и помахал рукой с дипломатом. Другая рука была занята довольно внушительным чемоданом, подаренным ему кем-то из семейства Шабельских.

– Где Лиза? – спросил Юра, обнимая и целуя жену.

– С мамой. Какой у тебя роскошный чемодан… Представляешь, я так соскучилась, что не могла усидеть дома эти лишние два часа, и решила… пока ты добирался бы на такси… А ты скучал без нас?

– Конечно, – солгал Юра. – У вас все в порядке?

– У нас все… А ты мне не изменял? – вдруг останавливаясь и пытливо заглядывая ему в глаза, спросила Ирина.

Неожиданный вопрос его покоробил.

– Я не для этого летал в Париж, – начал он холодно. – Если бы я захотел…

– Прости, прости, прости! – Она спрятала голову на его груди. – Прости, ты просто не представляешь, как я тебя люблю, – зашептала Ирина. – Если ты от меня уйдешь, я… я брошусь в Неву, вот увидишь!

– С чего ты взяла, что я от тебя уйду? У меня и в мыслях…

– Я же понимаю, что я… я неумная, и образование у меня… я же все понимаю…

– Глупости! – Он уже растрогался и целовал ее, глупенькую, почти с нежностью. – При чем здесь ум и вообще?.. А если хочешь учиться, пожалуйста, я буду только рад. Наймем няньку и…

– Знаешь, я уже говорила с мамой, она согласна посидеть с Лизой.

– Вот как! И вы уже придумали для тебя вуз?

– Ну, я хотела посоветоваться с тобой…

Они сели в такси. Привычно хмурое небо, как обычно, разразилось противным мелким дождем. Они сидели на заднем сиденье и целовались, пока таксист не привез их в Веселый поселок, где в панельной девятиэтажке они и проживали теперь.

Галине он позвонил только через три дня. И подарок ей, к своему стыду, ему пришлось прятать от жены как школьнику. Самое противное, что он не делал вроде бы ничего дурного, и тем не менее ему приходилось почему-то что-то скрывать, и это вынужденное лицемерие его раздражало.

Домашний телефон Галины не отвечал, и он позвонил ей на работу. На работе ему сказали, что их сын попал в плен и Галина уехала разыскивать Алексея в Чечню.