Свою университетскую подругу Галина не видела одиннадцать лет. Последний раз они встречались в Ленинграде, когда Татьяна в середине восьмидесятых приезжала на курсы повышения квалификации. Тогда еще ничто не предвещало последовавших вскоре драматических событий и в жизни страны, и в жизни самих подруг. Муж Татьяны, подводник, исправно нес службу в Военно-Морском Флоте СССР, у них была квартира, достаток, взаимная любовь и Татьянин сын. Другого ребенка она не хотела, ссылаясь на занятость в институте и многомесячные отсутствия мужа, находившегося в плаваниях.

Как и в Февральскую семнадцатого, в революцию девяностых армия чуть ли не первой приняла на себя главный «революционный» удар (хотя эти удары и жестокие смертельные пробоины получила и приняла вся страна целокупно). В эйфории очередного братания с Западом подводные лодки разрезáлись, ракеты уничтожались, армия и военные расходы сокращались, зарплаты не выплачивались, армия становилась – кто только не бросал в нее камень! – не нужна. И в самом деле, раз мы, «империя зла», проиграли (как нас уверяли) холодную войну и уже не способны более никому угрожать, мир может спать спокойно. Не станет же развязывать войну «империя добра». Она на то и «добра», чтобы указывать всему миру свет в конце туннеля в виде демократических свобод и прав человека, и неважно, что новая демократическая гармония навязывается человечеству с такой же фанатичной беспощадностью, как и предшествующая ей коммунистическая, главное, она верует, что право имеет.

И сократив, и разрезав, и уничтожив все, что можно и чего ни в коем случае нельзя, обманутая и униженная «партнерами по борьбе с терроризмом» и бизнесу, стоит в растерянности и только глазами хлопает одураченная вконец своими и иностранными шулерами матушка-Русь: как же это… взяли и разломали… взяли и окружили… ведь мы так не договаривались… И это классическое теперь: хотели как лучше!..

Нынешняя либеральная революция – это реванш Февраля над Октябрем. И давнишняя мечта Запада превратить нас в колонию, кажется, удалась.

Муж Татьяны, капитан первого ранга, потомственный моряк Терешкин Александр Павлович, застрелился в знак протеста против новой политики государства: бурного, безудержного и безумного разоружения перед лицом извечного нашего врага – никогда не доверявшего и не принимавшего в свои Россию и не желавшего ей добра Запада.

Привыкнув в удачном браке к благополучной, достаточной жизни и оставшись вдруг у разбитого корыта (зарплаты в их институте, так же, впрочем, как и во многих других учреждениях, не платили по полугоду), Татьяна не растерялась. Похоронив мужа и оставив безнадежное преподавание, она, как и тысячи других русских интеллигентных женщин, пошла в челноки. Она моталась на самолетах в Польшу и Турцию, тюками перетаскивая из страны в страну дешевый ширпотреб, стараясь изо всех сил не впасть в нищету и прокормить своего единственного, заканчивавшего уже школу сына.

В конце концов ей стал помогать отправленный ввиду сокращения Вооруженных Сил в сорок три года на пенсию бывший сослуживец ее мужа, их общий приятель и тоже капитан первого ранга Володя. Они сошлись, не регистрируя брак, справедливо полагая, что никто не знает, что из этого сожития выйдет и стоит ли городить временный огород. Татьянин сын Леонид, знавший дядю Володю с детства, отнесся к этой семейной перипетии, насколько это возможно в таком щепетильном возрасте, по видимости нормально, во всяком случае, не делая вслух из этого обыденного факта трагедии. У Володи же детей вроде бы не было совсем, поскольку с единственной женой он развелся еще в молодости, сто лет назад, а все остальное не считалось.

В общем, все складывалось не так и плохо. Володя оказался человеком предприимчивым. Вскоре он уже занимался, и довольно успешно, металлоломом. Продав Володину квартиру, они купили помещение под Татьянин магазин, в который она наняла для торговли молоденькую продавщицу, сама хозяйкой ездила по-прежнему за товаром, строго следя за финансами и за самим Володей.

Металлолом давал неплохую прибыль, и вскоре они с Володей начали строить дом, предполагая впоследствии оставить двухкомнатную квартиру окончившему десятый класс на одни тройки Леониду.

Разумеется, Татьяна ни за что не собиралась отдавать ребенка в армию и пристроила своего не слишком большого любителя знаний в педагогический институт, где сама много лет преподавала русскую литературу и английский язык. Поучившись полгода и не сдав первой же сессии, Леонид, к ужасу матери, институт бросил. Но и на работу устраиваться не торопился. Володя пробовал заинтересовать пасынка металлоломом, но тот был равнодушен ко всему, кроме тяжелого рока.

Весной пришла повестка в армию. Татьяна бросилась раздавать взятки. К удивлению, взятки не помогли – по всей видимости, среди военных, а может быть, их жен у нее оказались личные враги в городе, черные завистники, злорадствовавшие, что не все ж коту масленица, бывают и постные дни. Под масленицей, очевидно, подразумевалась торговая Татьянина точка и появление Володи («и башмаков еще не износила!») и относительный достаток в доме, когда вся страна выла от голода и разрухи.

Неизвестно, кто научил Леонида избавиться от армии подобным образом, но только однажды вечером Татьяна обнаружила своего сына в ванной со вскрытыми венами на руках. Его, разумеется, спасли, но как суицидника положили в психиатрическую больницу, где стараниями матери ему и выдали справку о непригодности к армейской службе. Татьяна ликовала, рассказывая приятельницам о «спасении» сына.

– Подумаешь, диагноз! – улыбалась она, попыхивая сигареткой. – Диагноз можно через пару лет снять. Зато ребенок останется жив!

С ней соглашались. У них тоже были сыновья.

Получив белый билет, Леонид окончательно расслабился.

– Отстаньте от меня, я шизофреник, – отвечал он матери и Володе, когда те призывали его, если уж он категорически не хочет учиться, хотя бы к труду. – А будете приставать, опять вскрою вены.

От этих слов Татьяне становилось дурно. Она не знала, что предпринять. Еще менее знал Володя. Будь это его сын, всыпал бы по первое число! А так… Кто он ему? Какое он имеет право?

И Леонид продолжал бездельничать.

– Не надо тебе было его от армии спасать, – говорили теперь знакомые женщины. – Отслужил бы, может, человеком стал бы. Кому-то ж надо служить…

Но Татьяна на такие замечания только огрызалась:

– Посмотрим, что вы запоете, когда за вашими детьми придут!

Дело кончилось, как и следовало ожидать, уголовщиной. В пьяной драке случайно убили своего же приятеля, теперь Леониду сотоварищи грозила тюрьма. Собрав все свои челночные деньги, Татьяна выкупила сына и на этот раз, но теперь ему было твердо заявлено, что больше его безобразий терпеть не будут и что он должен заняться делом.

– Или работа, или учеба, выбирай, – сказала Татьяна. – Нянчиться с тобой всю жизнь я не намерена.

Твердость матери на этот раз возымела действие, Леонид выбрал учебу.

Ему наняли репетиторов, и летом он худо-бедно сдал экзамены и поступил на платное отделение на экономический факультет. Татьяна облегченно вздохнула.

Но беды продолжали сыпаться на ее голову.

Кому-то бывший морской офицер, а ныне предприниматель Владимир Коновалов (от металлолома успешно переключившийся на нефть) перешел дорогу, и в начавшемся переделе собственности и соответственно – отстреле конкурентов – Володю застрелили рядом с домом, когда он садился в свою новенькую иномарку.

Трехэтажный дом остался недостроенным. Убийц, разумеется, не нашли (никто и не собирался искать, никто и не надеялся, что кто-то кого-то будет искать!), и умная Татьяна поняла, что отныне ей придется не выпячиваться, а жить в своем городе тихо и скромно, а главное, продолжать безропотно отдавать тем и столько, кто и сколько, в меру своей наглости и аппетитов, потребует. Она продала недострой и предусмотрительно купила двухкомнатную квартиру для своего проблемного сына, которую пока что сдавала бесквартирной офицерской семье.

И вот как манны небесной она ожидала теперь приезда Галины. Так ей хотелось вдоволь поплакаться на груди у старой подруги на свою злосчастную судьбу. Не было у нее здесь человека, который бы принял и разделил ее горе сердцем, а не сиюминутным фальшивым вздохом. Трагическая гибель одного за другим мужей и сомнительное будущее сына наполняли ее душу непреходящим страхом. Временами она впадала даже в не свойственную ей депрессию, и тогда знакомые врачи за большие деньги доставали для нее какие-то импортные, ничуть не помогающие лекарства, советовали успокоиться, отдохнуть, а как здесь отдыхать и успокаиваться, когда живешь на вулкане? Да и чтобы просто продолжать на нем жить, нужно, не прерываясь, челночить.

Поезд Санкт-Петербург – Мурманск прибывал на вокзал, и Галина, так же как и все пассажиры, прилепясь к окну, старалась разглядеть встречавшую ее на платформе подругу. Вот и она! Невысокая Татьяна в длинной норковой шубе, закутанная платком, медленно проплыла вдоль вагонного окна. На улице заметала метель, в руках Татьяна держала большой целлофановый пакет с розами.

– С ума сошла! Выбрасывать такие деньги… – принимая букет и обнимаясь с подругой, сказала Галина.

– Перестань… В кои-то веки… Я все боялась, что ты не приедешь… Ну, слава Богу!.. Как доехала?

– Нормально. В купе один так храпел, я думала, голова лопнет.

– Его или твоя?.. Вот сюда, направо.

Они вышли на привокзальную площадь, Татьяна подвела ее к припаркованной ауди.

– Садись. Ехать недалеко. Живем в старой квартире с Ленькой. Его эти дни не будет, так что нормально поговорим. Поехал со своей девушкой кататься на лыжах. Сейчас же каникулы, – объясняла она Галине, пока грелся мотор.

– Как он сейчас?

– Тьфу, тьфу, тьфу! Вроде учится.

– А барышня ничего?

– Да вроде ничего. А твой?

Галина вздохнула.

– Служит.

– А чего ты его отпустила, сумасшедшая?

– Что же я могла сделать, если он уперся как бык.

– Дураки они все, – резюмировала Татьяна.

– Дураки…

Днем она повела ее в свой магазинчик и даже заставила примерить, как ни отнекивалась Галина, джинсовый костюм.

– Не бойся, не Турция и не Польша, – успокаивала ее Татьяна.

– Да дело не в этом…

– Ну, смотри, прямо на тебя. Как влитой.

– Да мне не нужно, у меня есть…

– Я обижусь.

– Ну честное слово…

– Да ты посмотри на качество. «Made in England». Морячки привезли, специально для тебя заказывала…

– Ну хорошо. Спасибо. Но только больше – я тебя умоляю! Пожалуйста!..

– Ладно, – согласилась Татьяна. – Надюш, заверни, – обратилась она к молоденькой и очень хорошенькой продавщице. – Между прочим, наша студенточка. Будущая, прости Господи, педагог. У меня их две. Одна – одинокая мамаша, та до обеда, а Наденька – вечером. Я говорю, Надька, кончай свой ликбез, переходи ко мне совсем, челночить научу, хоть на пожрать да на штаны себе заработаешь, – боится! Ладно, поехали, я тебя покормлю.

Она привезла ее в очень симпатичный подвал. На стенах висели оленьи рога и шкуры. Шкурами же были покрыты деревянные сиденья.

– Есть мы будем тоже оленину? – пошутила Галина.

– Что пожелаешь. Витек, – обратилась она к подошедшему молодому человеку приятной нересторанной внешности. – Чем нас, одиноких, красивых, побалуешь?

– Ну, Татьяна Витальевна, ваш вкус я знаю, а вот ваша спутница…

– Рыбу будешь? – спросила Татьяна. – Отменно готовят мальчики. Думаю, у вас в Питере такого не поешь. – Галина кивнула. – Значит, так. Две фирменные ухи. Две семги в горшочках и рыбное ассорти. Икру черную и красную. Ну и овощи-фрукты в ассортименте, и… что-нибудь за встречу. Я пью водку. А ты?

– Мне, если можно, красного вина… грамм сто.

– Бутылку красного вина, Витек, – приказала Татьяна.

– Как-то ты, я смотрю, шикуешь… – с неодобрением покачала головой Галина, когда Витек отошел от их стола.

– Не переживай. Могу я раз в жизни встретить тебя по-человечески?

Из ресторана, немного прогулявшись по свежему воздуху (при минус двадцати пяти много не нагуляешь), они поехали в сауну и уже после всех доступных им удовольствий наконец домой.

Дома, уютно завернувшись в халатики и забравшись с ногами на диван, они завели, как когда-то в юности, свой бесконечный женский разговор обо всем.

– Знаешь, он вообще сделался какой-то невменяемый, – рассказывала Татьяна о своем застрелившемся муже. – Часами мог говорить про наши военные достижения во всех, так сказать, сферах… мне это, естественно, ты ж понимаешь… А Ленька слушал разинув рот, ему тогда было лет тринадцать, он помнит… Все рисовал какие-то схемы, доказывал ребенку наше военное превосходство над Америкой, представляешь? А то начинал вдруг спорить с Горбачевым, потом с Ельциным и со всей его сворой на полном серьезе – и смех и грех… Ну а потом, как все это началось, этот ужас, он просто не выдержал… Ну, понимаешь, человек отдал этому делу всю жизнь, а тут говорят, всё, ребята, баста, хватит быть для всего мира пугалом, ничего этого теперь не нужно, теперь будет рынок и вечный мир с нашими стратегическими партнерами, давай разоружайсь в одностороннем порядке, показывай, так сказать, всему цивилизованному человечеству свою благородную, добрую волю… Как пошли резать наши субмарины на металлолом… нервы и не выдержали… Он же был командиром… Я и сама, глядя на него, рыдала… Да у нас многие тогда с ума посходили, и не только военные… Этот металлолом Вовчик потом сам же и отправлял за бугор… – Помолчав, Татьяна отхлебнула из китайской фарфоровой чашечки кофе и снова закурила. – Ты молодец, а я смолю как каторжанка. Меня Вовчик даже на иглоукалывание водил к одному там… шарлатану. Да, Господи, жизнь такая – одни стрессы. Прости, совсем я тебя обкурила. – Она встала с дивана и открыла форточку. – Завтра обещали минус тридцать пять, не слабó, да? В этом месяце хоть топить более-менее начали, а то у них теперь новая мода: как зима, так сплошные аварии… Все коммуняки теперь сами себя почем свет ругают, партбилеты рвут, все святее Папы Римского стали… Так при них, по крайней мере, топили… Не говоря уже о зарплатах. Даже странно, каждый месяц вовремя, в одно и то же число… Потрясающе!.. Попробовали бы они тогда порвать… До чего у нас народ дурной, все в очередной раз «до основанья, а затем…» Не знаю, как у вас, в Питере, а у нас дурдом. Полгорода в помойках роется, другая половина в рэкетиры подалась. Вояки – кто стреляется, кто спивается, кто к бандитам в охрану идет, в общем, бардак. Ты еще не спишь?

– Нет, – сказала Галина, разлепив глаза.

– Ну, сейчас я тебя уложу, еще пять минут посидим… докурю. Твой-то Юрка – как?

– Я же тебе писала, мы расстались.

– Ну – и что?

– Ничего, – пожала плечами Галина. – Женился. Ребенок.

– Да ты что?!.

– А что такого?

– Ты что, в самом деле, считаешь…

– Ничего я не считаю… Все нормально… Тут в прошлом году Сергей приезжал.

– Какой Сергей?

– Ну… мой. Серж. Художник из Москвы. Помнишь?

Татьяна аж присвистнула и в волнении загасила сигарету.

– Ну ты, девушка, даешь!.. И, главное, молчит как партизан! Давай рассказывай! Что? Как он? Как встретились?

– Встретились… – усмехнулась Галина. – Как и не расставались.

– Снова любовь-морковь?

– Угу.

– Ну и что теперь?

– Ничего. Замуж звал…

– Тебя?!

– Меня, а кого же.

– А ты?

– А я… сижу вот с тобой на диване и умираю, хочу спать.

– Погоди… ты так говоришь об этом… спокойно…

– А как я должна об этом говорить? Неспокойно? Со страстью, да? – Галина улыбнулась.

– Глупая ты. Ой какая ты глупая!.. Ведь ты могла бы уехать из этой идиотской страны! Насовсем! Ты представляешь?!

– Уже нет.

– Ну как была ненормальная!.. Нет, погоди, ты что, ему отказала? Совсем?

– Таня, ну куда я поеду? Алексей категорически отказался. Тогда и с Юрой все еще было непонятно. Ну как я могла их бросить? Все, ребята, чао-какао, я замуж в Америку выхожу, так, что ли?

– Ну хорошо, а теперь? Теперь-то ты свободна! Разве нельзя все еще вернуть, раз уж он за столько лет тебя не забыл… Ох, везет же дурам! Я бы на твоем месте… только б меня здесь и видели!

– Все поздно, Танечка… Это, знаешь, как поезд… идет в заданном направлении, пусть плохая колея и колеса расшатаны, но ему уже не перепрыгнуть на другие пути… Да и кто знает, что бы меня ожидало там?.. Здесь, по крайней мере, все свои, а там…

– Это просто элементарная трусость. Живешь как улитка. Спряталась в своем Древлехранилище… А люди не боятся… Сколько уже уехало! Даже среди знакомых… и ничего, живут, а многие и прекрасно. Если бы меня кто-нибудь позвал!.. Я бы не стала ни рефлексировать, ни ностальгировать…

– «Родина там, где хорошо моим деньгам», как сказал один товарищ олигарх, – усмехнулась Галина.

– Дело не в этом… Просто от Родины уже ничего не остается…

– Может быть, мы слишком рано ее хороним…

– Первая мировая, революция, Гражданская, коллективизация, – загибала пальцы Татьяна, – голодомор, тридцать седьмой, Вторая мировая и наконец великая криминальная… Не слишком ли много за век для одной, отдельно взятой страны? И, ты считаешь, народ это может выдержать?

– Не знаю. Посмотрим…

– А я так и смотреть уже не хочу. Меня тошнит! От общего беспредела и бардака! От бомжей, нищих, брошенных детей, от мусора, грязи, алкашей, от лопающихся от жира толстых загривков новых русских-нерусских, от мата, воровства, помоек, всеобщего свинства, от насильно впихиваемого в народ разврата, от продавших все и вся властей! У меня только одна жизнь! И… если я не уеду из этой вонючей клоаки, этой помойки, этой черной дыры, я… я не знаю, что я сделаю!.. Слушай! – вдруг рассмеялась Татьяна. – А ты скажи своему Сергею, пусть он сделает мне фиктивное предложение. Ему все равно, а человек спасется, а?.. Ладно, давай выпьем. На посошок. И спать. Вообще у меня ни в одном глазу. Привыкла, знаешь, когда сутками мотаешься по аэропортам… Только глаза теперь почти всегда красные, даже когда высыпаюсь.

– А знаешь, почему он не женился на мне тогда? – вдруг спросила Галина.

– Откуда же мне знать.

– Потому что я уже была не девушка.

– Что-что-о?! – переспросила Татьяна. – Что за чушь!.. Ты что, серьезно?

– Он так сказал. Не прямо, конечно. Но в подтексте… можно было догадаться.

Татьяна посмотрела на нее долгим недоумевающим взглядом и покрутила пальцем у виска.

– Ну вы, ребята, даете!.. Я даже не знаю, что на это сказать… Вроде умные люди…

– А я так думаю, что это все правильно…

– Что – правильно?

– Понимаешь, я долго об этом думала… В древности, да и не только в древности, чтобы сохранить свой род от болезней, деградации и, в конце концов, от вымирания, к которому ведет беспорядочная половая жизнь или, если хочешь, узаконенный, то есть принятый обществом как должное, разврат, к браку были очень высокие требования. Девушка должна была быть чиста и невинна, мужчина – верен жене, а в случае многоженства – верен своим женам. Не соблюдшие чистоту женщины просто побивались камнями, как в древнем Израиле, например, или как-то иначе изолировались от нормальной жизни. Наказывался вообще любой порок, причинявший моральный вред обществу: предательство, непочитание родителей, воровство, неверность Богу… Нам, современным, расслабленным, привыкшим к свободе, то есть к разврату, и все более погружающимся в разврат людям, кажется такое положение дикостью, варварством, пережитком. Мы все за безграничные права человека, ставшие для большинства новым фетишем. Но мы совершенно не задумываемся над положительной стороной этих жестоких правил. И если все у нас будет идти так, как сейчас, мы рано или поздно выродимся и вымрем. Так что если подходить… мм… как бы это сказать?.. мистически, то, конечно, я не могла быть ему женой в до-потопном, до-развратном, то есть в истинно религиозном смысле, понимаешь?

– Нет. Ты что, считаешь, что теперь надо побивать всех камнями? Но ведь и Христос простил грешницу…

– Христос не просто простил, Он сказал: «Иди и впредь не греши». Побивать камнями не нужно. Нужно предлагать обществу возвращаться к подлинным нравственным ценностям, нужно снова и снова элементарно объяснять, что такое хорошо и что такое плохо. Что хорошо не то, что нам кажется хорошим или чего нам больше всего хочется, но чего требует и ожидает от нас Бог…

– Господи, – вздохнула Татьяна, распечатывая новую пачку сигарет, – ты думаешь, историю можно повернуть вспять? Процесс, как сказано, уже пошел. И ушел настолько далеко от твоих заповедей…

– В том-то все и дело, что они не мои…

– Вот все, что ты здесь только что произнесла, любой нормальный человек воспримет исключительно как бред сумасшедшего.

– Тем хуже для нормального человека, – сказала Галина, отводя рукой в стороны дым.

– Прости, прости! – Татьяна замахала руками и отодвинулась на край дивана.

– Вопрос в том, что такое норма. Что нормой становится ненормальность, моралью – аморализм, нравственным императивом – безнравственность и так далее…

– Вопрос в том, что, когда мы с тобой были молодые, мы рассуждали совершенно иначе на эти темы. Да мы и вообще не рассуждали. Мы просто жили. А теперь что ж, остается только философствовать.

– Мы просто жили, – повторила Галина. – Слишком просто. За то и расплачиваемся теперь.

– Ты мне лучше расскажи, чем он там занимается? Все рисует?

– Говорит, что пишет иконы в Джорданвилле. Это такой православный монастырь в Америке…

– Интересно, все в попы подались…

– Что значит – все?

– Да эти, наши, по телевизору теперь каждый раз показывают, все с постными лицами стоят, свечки в руках держат и свои дела втихаря обделывают. А народ безмолвствует. Я вот, знаешь, чего не понимаю, отчего это у нашего народа какое-то иррациональное доверие к власти? Генетическое, должно быть. Любовь к царю-батюшке. А уж цари-то наши теперешние батюшки… сплошь ироды! – рассмеялась Татьяна. – Муж мой… застрелился который, Сашка-то, уж он их не жаловал!.. Я все боялась, что его посадят. Такие тексты произносил, что, будь в нашей квартире прослушка, его б давно куда-нибудь в Магадан зафигачили… Святой был человек, между прочим. Здесь ведь никто не знает, что Ленька не его сын. И сам Ленька не знает. А я и не скажу. Помирать буду – не скажу. Зачем?..

– А мне вот пришлось Алексею сознаться… – вздохнула Галина.

– Ну и зачем? Чего ты этим добилась?

Галина зябко поежилась.

– Ничего…

– Холодно? Сейчас я закрою… Накурила, надымила!.. Ох, грехи наши тяжкие… Как бы мне избавиться от этой заразы, а?

– Ничего я этим не добилась, кроме недоверия и озлобленности…

– Вот-вот. Многие познания умножают скорбь, так, кажется? Зачем молодого человека нагружать скорбью?

– Да ведь я и не собиралась… просто так вышло. Вспомнил, что в детстве у него было другое отчество… А я не смогла придумать убедительной версии… Уверена, в армию пошел, только чтобы сбежать из дома… А что Ленин отец? Ты что-нибудь про него знаешь?

– Вспомнила!.. Да он давным-давно в Израиле живет!

– Женат?

– Да почем же я знаю? Наверное. Экскурсоводом, говорят, работает. По святым местам. Представляешь? Я ж говорю, все теперь сбрендили на этой святости. Особенно Борька, Ленькин папаша. Весь ихний клан Соломоновичей окопался в Иерусалиме. Прямо у Стены плача. Я теперь, как Храмовую гору показывают или там какой-нибудь теракт, так в телевизор и влипаю, вдруг, думаю, кого-нибудь из родственничков угляжу.

– А я вот мечтаю съездить. В Иерусалим… Давай как-нибудь вместе, а?..

– Ох, подруга, погоди, мне еще памятники своим мужикам надо соорудить. – Она вдруг заплакала. – Сволочи!.. Гады!.. Подонки!.. Ненавижу!.. – ругала она сквозь слезы неизвестно кого. – Таких мужиков угробили!.. Таких мужиков!.. Таких теперь днем с огнем!.. Что я теперь?.. Кому – я?.. На старости лет!.. Одна!..

– Тань, ну какая старость?.. Ты еще встретишь… Ну ты погляди на себя…

– А что мне на себя глядеть? Во рту металлокерамика, на заднице целлюлит!

– Да ну тебя! – махнула рукой Галина и засмеялась.

– Ладно, пошли спать…