Однажды в первом часу ночи раздался звонок, Галина открыла дверь – двое мужчин внесли в коридор третьего и положили на пол.

– Что с ним? – испуганно ахнула Галина. – Плохо с сердцем?.. Врача?!

Пробормотав что-то невнятное и тысячу раз извинившись за беспокойство, мужчины, пятясь, ретировались от греха подальше, оставив Галину одну разбираться с проблемами.

Галина разбиралась с проблемами всю ночь, а на следующий день, только к вечеру, когда Юра понемногу пришел в себя, решила с ним твердо и серьезно поговорить, поставить все точки над «i».

Эти проблемы начались с Юрой давно, и, разумеется, Галина догадывалась об их причине, но как разумный человек, она не понимала людей, которые с горя начинали пить. Горя (настоящего, а не призрачного, основанного на самолюбии и гордыне, как у Юры) у всех было довольно, но вот чтобы, прикрываясь этим пресловутым горем, позволять себе терять облик человеческий… – это ей казалось безнравственным и бесчестным. Тем более что у них растет сын, которому уже скоро пятнадцать и который должен уважать своего отца.

Еще не понимая, что алкоголизм – серьезная болезнь и ее не исцелить никакими моральными доводами, нравственными убеждениями и взыванием к совести, она проговорила с мужем по душам всю ночь и, ложась спать под утро, была абсолютно уверена: с этим безобразием покончено раз и навсегда. Ну не станет же разумный человек сознательно заниматься уничтожением собственной личности!

Юра все понимал и, глядя на Галину честными, преданными глазами, клялся всем на свете, обещая с завтрашнего дня в рот ни капли!

Но через некоторое время все повторилось. И снова были задушевные разговоры, то мягкие, то жесткие, и в ответ снова произносились уверения и давались клятвы, которые опять и опять нарушались.

Галина теряла почву под ногами. Она впервые столкнулась с чем-то, что было неподвластно силе ее логики, ясности аргументов и вообще здравому смыслу.

«Что же теперь делать?» – беспомощно думала Галина, не собиравшаяся тем не менее мириться с этим свалившимся на ее голову и неподдающимся устранению несчастьем. Оказывается, есть вещи, которые невозможно преодолеть собственной волей и желанием, которые начинают командовать нами, а мы – покорно и безропотно тащиться на поводу… И что же?.. так до конца?..

Она решила, взяв с собой сына, уехать на море отдохнуть, а Юру (в наказание и вразумление) оставить дома. Пусть поживет один, подумает, поразмыслит, может, одиночество пойдет ему на пользу. Да и она немного отойдет от тягостных дум и вечного теперь страха: в каком виде придет домой муж («прибьет или хрюкнет и поцелует» – вспоминалась ей наша несравненная классика). Вот уж не думала, что и ее постигнет сокрушительная судьба подавляющего большинства русских женщин.

Впервые за много лет она ехала без него, и все ей как будто чего-то не хватало, все без него было неудобно и скучно, и все вспоминалась их та, давняя, такая, в сущности, счастливая и беззаботная поездка в Коктебель втроем… Конечно, Алеша уже большой и помощник, а все равно…

Они приехали в Крым, но на этот раз не в Феодосию и Коктебель (чтобы не искушаться), а в Судак. Сняли комнатку, и на время Галина отключилась от всего тягостного, что пришлось пережить ей за этот последний год с Юрой. Море и солнце делали, как всегда, свое благое дело, освобождая людей от всевозможных стрессов и бесконечных тягот, забот и проблем, уравнивая их по беззаботности с детьми и делая их на время такими же счастливыми, какими, вероятно, были жившие в доисторические времена на благословенном юге.

За все время отпуска она позвонила Юре всего два раза: первый – по приезде, второй – когда они уже взяли обратные билеты, чтобы сообщить ему номер поезда и вагона.

Ей показался странным его голос, и она спросила:

– Ты что, болен?

– Нет, но… понимаешь… Ты только не пугайся…

Но Галину уже охватила паника.

– Что случилось? – закричала она в трубку. – Ты можешь мне сказать?

– Да я же говорю, все нормально…

– Юра!.. Чего я не должна пугаться?

– Да ничего! Это я так. Всё! Приезжайте, люблю, целую, встречаю. – И он повесил трубку.

Отдых моментально испарился. Она снова почувствовала дикую усталость, навалившуюся на нее еще в городе, от которой она пыталась сбежать под южное солнышко к морю. Все последние дни отпуска она ходила сама не своя, мучась в догадках и строя в уме самые фантастические предположения.

Храня изо всех сил авторитет отца, она никогда не позволяла обсуждать свои новые проблемы с Алешей или делиться с ним переживаниями и страхами. Разумеется, Алеша не был глухим и слепым, но он видел только ту часть их жизни, которую уже невозможно было скрыть и которую Галина все же старалась перед ним как-то если не приукрасить, то смягчить, найти извинение или оправдать.

Но то, что случилось на самом деле, невозможно было ни предвидеть, ни предугадать, разве что – увидеть в страшном сне.

Он встретил их на перроне почему-то в темных очках, которых никогда не носил даже на юге. Обнимая и целуя Галину, потом сына, он все норовил встать к ним как-то спиной или боком. Дождавшись, когда Алеша пошел к метро впереди них, Галина спросила:

– Да что ж ты все прячешься, дай я на тебя посмотрю, – и внезапно сняла очки.

А сняв Юрины очки и увидев то, что скрывалось под очками, она моментально надела их ему снова. Левого глаза не было совсем, вернее, он заплыл в огромном серо-буро-малиновом синяке, правый глаз выглядел получше, но и он пострадал от чьей-то весьма тяжелой, недружеской руки. Другие знаки неведомого сражения были до времени скрыты под одеждой, и Галина не могла их увидеть воочию, но и того, что она увидела, оказалось достаточным для того, чтобы, еще не формулируя ничего словами, сделать ясные, определенные выводы относительно их дальнейшей жизни.

Гнев поднялся в ней из каких-то тайных и темных, неведомых ей глубин, и, усилием воли и привычкой держать эмоции на поводке загнав его внутрь, Галина замолчала и молчала до самого дома, и даже дома она, ни слова не говоря, стала разбирать и раскладывать по шкафам вещи, потом надолго залегла в ванну, пытаясь унять все еще клокотавшееся в ней от возмущения сердце.

Юра ходил кругами, пытался заговаривать о том и о сем, приглашал к обеду, который приготовил сам («специально съездил на рынок!»), и прочее. Она не реагировала. Вечером она постелила себе и легла от него отдельно. И, уже погасив свет, он подсел к ней на диван и сказал:

– Галь, послушай…

Она демонстративно отвернулась к стене.

– Ну, хорошо… я виноват… Но ты можешь хотя бы выслушать?.. Ты жестокая… – вздохнул Юра.

– Я жестокая?! – не выдержав, взвилась Галина. – Это я жестокая?! А кто тогда ты?.. Ты просто негодяй!

– Негодяй, – согласился Юра, обрадовавшись, что Галина заговорила. – Я и не отрицаю, но ты можешь послушать? Понимаешь, иду я ночью…

– А почему же ты шляешься по ночам? – снова вскипела Галина.

– Ну так сложилось… Иду я ночью, с просмотра…

– С какого просмотра?

– Ну, Гришка меня на свой спектакль зазвал. Дрянь, естественно, но… отметили. Чуть-чуть! – опережающе воскликнул Юра. – Иду, значит, иду, уже к дому подхожу, смотрю – во дворе люди. Я подошел и говорю: ребята, вы чего тут делаете?

– А ребята тебе в глаз, – съязвила Галина.

– Нет, они говорят: да вот, третьего ищем.

– Потрясающе! До чего ты докатился!

– Я говорю: ребята, мимо, я пас, слово жене дал. Они говорят: ну ладно, так с нами постой. Ну, разговорились. Такие, знаешь, нормальные с виду мужики. А ты, говорят, здесь живешь? Закусить, говорят, не найдется? А то у нас, сам видишь, выпить есть, а закусить нечем. Ну, я говорю, пошли ко мне, дома никого…

– Ты сумасшедший, – ахнула Галина. – Сумасшедший…

– Ну пришли, все нормально… Так они осмотрелись, походили, потом спрашивают: а ты, говорят, кто? Я, говорю, член СП. Это еще что за зверь? – спрашивают. Ну вроде, говорю, писатель, а вы кто, ну так, со смехом спрашиваю. А мы, говорят, воры. Ну и хрясь меня по морде… Ну так, хорошо отметелили. Я когда очнулся, никого нет… дверь нараспашку… Бронзу забрали, тетушкин антиквариат… шубу твою, ну и вообще, по мелочи… Так что такая се ля ви, Галина Сергеевна, хотите казните, хотите милуйте.

Галина долго молчала, потом сказала:

– Ложись спать, Юра. Спокойной ночи.

Вздохнув, он снова сказал ей: «Ты жестокая», но это на нее уже не подействовало. Заснуть она не могла. От возмущения. Болела голова и одни и те же мысли бесконечно крутились в ней как заезженная пластинка. «Все бесполезно… Теперь это никогда не кончится… Теперь так и будет… Она не желает с ним нянчиться… Он взрослый человек и сам должен отвечать… хотя бы за себя… Сын не может расти в такой обстановке… Посему они должны расстаться…»

Утром, когда Алеша ушел в школу, Галина попыталась («в последний раз!») поговорить с мужем.

– Юра, – сказала она за завтраком, – ты, может быть, думаешь, что я мечтала выйти замуж за Достоевского?

Он сразу понял, куда она метит, и с вызовом ответил:

– А ты, может быть, думаешь, что я пью из-за того, что я бездарь?

– Мне не нужен литературный гений, – спокойно сказала Галина, – но с непорядочным человеком я жить не хочу.

– И запомните, Галина Сергеевна, я пью, потому что мне это нравится. И это не имеет никакого отношения к тому, чем я занимаюсь. Да, я не гений. Но я, в отличие от многих, никогда ни перед кем не пресмыкался и вообще в любой момент готов уйти в слесаря!

– Слесари, – поправила Галина.

– А если вам не хочется со мной жить…

– То – что? – похолодев, с ужасом спросила Галина.

Он сразу понял, что хватил через край, но слово не воробей, и получилось, что это он предлагает ей расстаться, а не она. Да, в сущности, это неважно, кто первый, главное, они оба думают об одном и том же и, вероятно, внутренне уже готовы к такому финалу и даже считают его неизбежным. Можно, конечно, попытаться оттянуть, но это только лишнее мучение для обоих.

– Ну что ж… – сказала Галина. – Если ты не собираешься ничего менять…

– Галя, – пошел он на попятную, – ты же знаешь, я люблю тебя.

– Но алкоголь ты уже любишь больше.

– Не делай из меня алкоголика!

– По-моему, ты его сам из себя сделал.

– Да я в любой момент…

– Так говорят все. Но ни у кого почему-то не получается…

– С тобой совершенно невозможно разговаривать!

– Ну, так и давай прекратим…

– Ладно, – примирительно сказал Юра. – Вот увидишь…

– Что? – грустно спросила Галина.

– Больше – ни капли! – Он обнял ее за плечи и поцеловал в темечко. – Слово джентльмена!

– Хорошо, – устало сказала Галина, чтобы прекратить этот бессмысленный разговор. – Посмотрим. – Она не верила ни данному слову «джентльмена», ни уже не раз даваемому в прошлом слову «офицера», вообще никаким его словам.

Она только поняла, что еще сама не готова вот так рубить с плеча. Еще слишком все живое, родное и теплое… Теперь все зависело от того, на сколько хватит у нее терпения и сил…

– У тебя сегодня что? – спросил Юра.

– Библиотека. А у тебя?

– У меня… сегодня… а что у меня? Надо поглядеть… – Он заглянул в календарь. – О! Собрание в Доме журналистов! Перевыборное.

– Это обязательно?

– А как же? Вдруг куда перевыберут? Или пошлют…

– А вечером?

– Вечером – дома! В кругу семьи. С любимой женой и сыном. – Он еще раз поцеловал Галину. Она не сопротивлялась.

Поздно вечером он снова пришел домой, едва держась на ногах.