– Вам кого? – спросил Борис, открыв дверь и увидев незнакомого мужчину в хорошем зимнем пальто с дорогим воротником и такой же меховой шапке.

– Мне Анну Капитоновну. – Глаза мужчины впились в него цепко, но смотрели весело и дружелюбно.

– Так она… А вы, собственно, кто?

– А это я потом тебе объясню, – весело сказал Евдокимов. – Пройти разрешаешь?

– Проходите… – неуверенно ответил Борис. В обращении и во всей фигуре незнакомца было что-то такое начальствующе-важное, что никому и в голову бы не пришло ответить ему иначе. – Мама болеет. Там… – Он махнул рукой в соседнюю, смежную комнату.

Евдокимов огляделся. М-да… Понастроил «кукурузник» курятников! Вождь народов строил куда лучше. Впрочем, не беда. Было бы здоровье, а переехать в нормальную квартиру – это он ради Анечки устроит!

– Так я разденусь, с твоего позволения. – И, не дожидаясь согласия, стал снимать шапку и пальто.

– Вот тапочки, – сказал Борис.

– Отлично. Можно и тапочки… Ну что? – снова весело спросил Евдокимов, проходя и оглядывая небогато убранную комнату: раскладной диван, телевизор, детская кроватка… – Стало быть, женился? И как жена? Доволен?.. А это значит внук… Анны Капитоновны? – увидел он фотографию годовалого крепыша. – Ха-а-рош! Как зовут?

– Серега… – с недоумением смотрел на Евдокимова Борис, теряясь в догадках.

– Ого!.. В честь брата?.. Пишет чего? Или так и затерялся в дебрях загнивающего капитализма? – Евдокимов засмеялся.

– Однако… вы слишком осведомлены…

– Осведомлен, братец, осведомлен… работа такая. Ну да ладно. Как там мать? Болеет, говоришь? Можно войти?

– Проходите… только я не знаю… она, в общем, не совсем…

Евдокимов открыл дверь в смежную комнату и сразу увидел Анечку… Она лежала на высоко взбитых подушках страшно исхудавшая, с белым, измученным лицом и закрытыми глазами.

– Что с ней? – упавшим голосом спросил Евдокимов.

– Онкология.

– Давно?

Борис пожал плечами.

– Операцию сделали?

– Сказали – бесполезно.

– Ну, ты уж тогда… – сникнув, сказал Евдокимов, – выйди. Я один с ней хочу… понимаешь?

– Понимаю, – почему-то сказал Борис, хотя по-прежнему ничего не понимал, и вышел.

Евдокимов подошел к кровати, сел рядом, молча глядя на то ли спящую, то ли в забытьи свою первую, преданную им любовь, которую вознамерился на старости лет осчастливить.

– Анечка… – тихо позвал он.

Она сразу открыла глаза, словно всю жизнь ждала его зова.

– Анечка, ты меня узнаёшь? – страдальчески спросил Евдокимов, глядя на ее еще живые мощи.

Она смотрела на него немигающим, как из бездонного колодца взглядом, в котором невозможно было прочесть ничего.

– Это я, Саша… – хрипло сказал Евдокимов. И добавил: – Твой муж.

В ее глазах по-прежнему ничего не отразилось, и неизвестно было, понимала она то, что говорил ей Евдокимов, или сознание уже покинуло ее исстрадавшееся тело и душу.

«За что? Ей-то, ей-то за что?!» – вопрошал Евдокимов неизвестно кого по примеру всех верующих во «что-то такое есть», ибо, если бы он знал, в Кого верует, он не задавал бы подобных вопросов, а с самого начала знал, что невинные всегда страдают в этом мире за виноватых, принося за них жертву Богу.

– Ты меня прости, – говорил Евдокимов ничего не понимавшей Анечке, – прости, я… тебя погубил… я, может, и себя погубил, я… что ж, жил как барин, да… за то, что погубил многих… многих, Аня!.. к кому уже не придешь вот так и не покаешься… от кого уж кости одни в неизвестных могилах… А ведь считал себя порядочным… всю жизнь гордился собой… службой, карьерой, положением, достатком!.. А предательство свое и проморгал… от тебя, от сыновей своих отрекся, думал, так правильно, как партия говорит… А теперь… а вот как смерть подходит, так и начинаешь понемногу прозревать, где правда, а где кривда… Хотел новую жизнь начать… да где уж! Седьмой десяток пошел… хоть бы очиститься напоследок от грязи, и то…

Он еще долго ей что-то тихо бормотал, потом встал, поцеловал ее руки и лоб, почему-то перекрестил и вышел.

Одеваясь, он выгреб из кошелька все деньги, какие были при нем, и, отдавая их Борису, сказал:

– Вот возьми пока что есть… и мой телефон. Если что будет надо… для матери, звони. Слышишь? Деньги, доктора, больница… Обещай мне, Борис!

– Послушайте, вы бы хоть объяснили… Как я могу у незнакомого человека…

– Я твой отец, – сказал Евдокимов и, надев шапку, вышел.