Скрипнул шкаф, будто кашлянул пожилой чиновник, и из его тёмного нутра баба Нюра извлекла первый трофей: платье с плечами тактического назначения и блеском, от которого хотелось сразу сдать нормы ГТО по смирению. В комнате пахло нафталином и терпким компотом, radio «ВЭФ» лениво щёлкнул и выпустил в воздух «Арлекино» — светлую, как обещание, и приторную, как дефицитный зефир.

Марина стояла у стола, упершись ладонями в древесину, и смотрела на платье так, как смотрят на особенно отчаянную налоговую схему.

«Я одевалась для суда, а не для клуба «Юный техник», — холодно отметила она. — Если меня в этом увидит дочь, она перестанет верить в будущее».

– Держите, деточка, – баба Нюра подняла платье повыше, чтобы лучики из окна попали на люрекс. – Бери смелее. Вот плечико пришьём булавкой, и вы – как из «Работницы».

– Я похожа на люстру, а не на следователя, – сказала Марина безапелляционно.

– Люстра — это статус, – откликнулась Нюра, прикусив губу. – В темноте светит, а в очереди уважение вызывает.

Дмитрий у шкафа ловил на себе пиджак с лацканами, похожими на крылья большого и в целом доброго самолёта. Кепка съезжала на глаза, как занавес перед не самой удачной премьерой. Он вскинул бровь и покрутился плечами.

«Если этот пиджак выживет ночь на складе, я ему выдан премию», — подумал он и втянул живот на всякий случай.

– Ну как? – спросил, всматриваясь в собственную отражённую судьбу в полированном боку хрустальной вазы.

– Ты — король сельского «Стиля», – сказала Марина. – Без державы и с галстуком, который просит политического убежища.

– А мне нравится, – Дмитрий примирительно поддёрнул лацканы. – В этом пиджаке я могу допрашивать даже холодильник «Бирюса». Он сам всё расскажет.

– Он расскажет, где масло, – подсказала баба Нюра и засмеялась. – Мужчина при галстуке — как талон на дружбу.

Радио бодро подпрыгнуло на припеве, и «Арлекино» ловко перекрыло неловкость. Телевизор в углу молчал, но корпус у него оставался чуть тёплым — как чайник, который отставили, но не выключили. Марина скосила взгляд на «Рекорд».

«Если он опять решит разговаривать образами, я его укрою пледом из ковра вместе с оленями», — твёрдо пообещала себе.

– Так, – произнесла она деловым тоном, – по плану нам надо слиться с массами. Это – средство слияния?

– Это – средство не раздражать участкового, – уверенно сказала Нюра. – Вон платочек, вот сумочка. И ходите не быстро. Быстро ходят либо спекулянты, либо те, кто опоздал на электричку.

– Мы опаздываем на здравый смысл, – проворчала Марина и осторожно просунула руки в рукава. Плечи у платья вздернулись, как приказы. – Господи.

– Господи занят, – сказала баба Нюра, ловко пристёгивая булавку. – Ему сегодня талон на блага не выдали. Доверимся булавке.

Дмитрий наклонился, подбирая упавшую кепку, и тут же опять уронил её — лацканы мешали видеть жизнь в целом. Он хмыкнул и снял галстук, чтобы надеть его заново, ровно и чинно, как требует инструкция по работе с уважаемыми людьми и подозреваемыми.

«Если Маринына пунктуация — мой надзиратель, то узел — мой смирительный жакет», — усмехнулся он про себя.

– Дима, – Марина не поднимая глаз, – галстук прямо. И без импровизаций.

– Импровизация — это как скидка в гастрономе, – мягко ответил он. – Никто не обещал, но все надеются.

– Мы не надеемся, мы планируем, – отрезала она. – Сверяем списания с ночами. Засада — только по совпадению трёх пунктов.

– А четвёртый – мой шарм?

– Четвёртый – твоя невидимость, – строго сказала Марина.

Баба Нюра прервалась, уставившись на блокнот в Мариньх руках.

– Девонька, не носи бумажки в открытую, – она рылась в шкафу, вытащила с полки поношенный кожаный чехол от паспорта. – Спрячь сюда. Бумага любит тишину.

– Бумага любит правду, – автоматически ответила Марина, пряча заметки. «И герметичность», — добавила мысленно.

– Правда любит свидетелей, – заметил Дмитрий, разминая плечи. – А наш свидетель, – он кивнул в сторону телевизора, – молчит, как будто подписку дал.

– И правильно делает, – буркнула Марина. – Сегодня говорит только пропуск.

– И платье, – с довольным сопением добавила Нюра, поправив на Марине «боевые» плечи. – Оно говорит: «Проходите, товарищи, всё под контролем».

Марина взглянула на себя в зеркальце, приплюснутое к дверце шкафа пластилиновым пятном. «Если контроль выглядит вот так, то хаос, должно быть, в шёлковых чулках», — подумала она и глубоко, аккуратно вдохнула, чтобы пришить дыхание к плану.

– Нюра, – спросила она тихо. – Этот цвет... он точно не привлекает внимания?

– В нашем дворе все цвета одинаковые, – успокоила хозяйка. – Их делает одинаковыми пыль.

Дмитрий засмеялся коротко и беззлобно. – Значит, задача – пылиться со смыслом. Справлюсь.

– Справишься, если перестанешь ронять кепку, – заметила Марина. – Она ведёт себя, как улика — тоже норовит исчезнуть.

– Улики любят драму, – согласился он. – Но у нас сегодня жанр другой: производственная мелодрама с элементами засады.

Радио, словно подслушав, покорно сменило песню на бодрый голос диктора о соцсоревновании. Слова про передовиков производства стукнулись о ковёр с оленями и беспомощно расползлись. Телевизор тихо бабахнул внутри себя — как батарейка, которая решила вспомнить молодость.

– Даже не думай, – предупредила Марина в сторону «Рекорда». – Днём молчим. Ночью – по моему сигналу.

– Воспитывает технику, – шепнула баба Нюра Дмитрию. – Вот бы она так мужа воспитывала.

– Она и мужа воспитает, – улыбнулся он краешком рта. – Как только муж перестанет путать арлекино с арестом.

– Муж перестанет путать, когда перестанет отвлекаться, – Марина застегнула сумку, в которой спрятала паспортный чехол с заметками. – Повторяем: идём медленно, не разговариваем с незнакомыми, у склада – по плану.

– У склада – по плану, – покорно повторил Дмитрий. – А если нас остановят?

– Ты кашляешь, я дёргаю рукав. Мы уходим.

– А если рукав на булавке? – задумчиво спросил он, глядя на её «архитектурные» плечи.

– Тогда ты молчишь, чтобы булавка не услышала, – ответила Марина ледяным шепотом, и они оба почему‑то едва не рассмеялись.

Баба Нюра хлопнула дверцей шкафа так, что нафталин, кажется, пересыпался в более удобную эпоху.

– Последний штрих, – она вынула из ящика комода вязаную сетчатую шаль. – Если ветер налетит, накинете, и всё сразу станете серьёзные.

– Мы и так серьёзные, – сказала Марина.

– А надо выглядеть несерьёзными, – возразила Нюра. – Серьёзных у нас проверяют чаще.

– Парадоксально, – кивнул Дмитрий. – Но логично.

Марина опустила взгляд на свои руки — ногти короткие, ладони сухие от мыла, линия на мизинце чуть дрожит.

«Я держу нас обоих, – призналась себе. – Он держит смех. Держится на мне. А я держусь за план».

– Ну что, – сказала она уже привычным командным тоном. – Восемь сорок. В девять выходим. До этого — сверяем, что берём. Ключ «Лето‑79», пропуск, радио оставляем. Телевизор – в чехол и в авоську.

– Я понесу, – вызвался Дмитрий. – У меня плечи без булавок.

– У тебя совесть на булавке, – отрезала Марина, но без привычной резкости.

Он подтянул пиджак, попробовал шаг — лацканы не мешали дышать, и это уже казалось успехом. Кепка легла ровно, как печать на нужной строке. «Похож на себя, который смог», — пронеслось в голове, и он чуть крепче взялся за ручку авоськи.

– А вам, – баба Нюра сунула им маленький свёрток, – пирожок с капустой. Чтобы не выглядеть нервными. Нервные у нас плохо жуют.

– Спасибо, – искренне сказала Марина. – Капуста — это символ.

– Социализма? – подмигнул Дмитрий.

– Возвращения, – ответила она тихо.

Они переглянулись — ровно на одну ноту «Арлекино». Потом Марина щёлкнула замком сумки, Дмитрий поднял авоську с «Рекордом», и комната снова стала просто комнатой: ковёр с оленями, запах нафталина, шипение «ВЭФа», довольная хозяйка в платке.

– Идите, мои хорошие, – сказала Нюра, взмахнув рукой, как дежурная по перрону. – И не спорьте там. Сначала ловите, потом ругайтесь.

– Мы попробуем наоборот, – пробормотал Дмитрий.

– Мы попробуем по плану, – поправила Марина.

Ручка двери скользнула, как тихий пароль. За порогом уже стояли их роли: он — с лацканами и лёгким ухарством, она — с плечами и холодной арифметикой. В углу «Рекорд» коротко жужжит — будто отвечает, что костюм эпохи принят, и сцена готова к продолжению.

Стол у бабы Нюры выглядел как маленький парад побед социалистической кулинарии: алюминиевая миска с гречкой, котлеты на эмалированной тарелке с отбитым краем, хлеб с намазанной на него тончайшей, как дипломатическая улыбка, полоской масла и банка компота цвета дисциплины. «Арлекино» с радио подпрыгивало на каждом слове, как будто и Алла Борисовна, и бубнящий динамик были в сговоре — подбодрить, не спрашивая. В углу «Рекорд» тёпло молчал. Ковёр с оленями держал стену и эпоху.

Марина опустилась на скрипучий стул и посмотрела на котлеты так, как она смотрела на хитро составленные декларации: уважая труды, но ожидая подвоха.

«Если бы детей посадить на это — они бы вызвали службу спасения желудка», — холодно отметила она и придвинула к себе блокнот, как щит.

– Горяченькое, домашнее, – защебетала баба Нюра, разливая компот. – Котлетки на сале, гречка рассыпчатая. Ешьте, дети, силы нужны. Очередь — это вам не прогулка по бульвару.

– Это не ужин, а испытание для желудка, – безрадостно сказала Марина и понюхала котлету, будто опознавая вещественное доказательство.

– Испытания укрепляют характер, – бодро отрезала Нюра. – Слабонервным у нас колбасы не достаётся.

Дмитрий, устроившись напротив, расправил лацканы, поддел котлету вилкой с перекошенным одним зубцом и отправил в рот, не забыв кивнуть на радио.

– Классика, – проговорил, пережёвывая. – Настоящий саундтрек к гречке.

– Ты просто не ценишь тишину, – фыркнула Марина. – Она звучит как нормальный завтрак.

– Тишина у нас дефицитнее масла, – философски заключил он и тыльной стороной ладони ловко подтянул сползшую кепку.

«Если я буду кивать чаще, лацканы сами раскроют дело», — подумал и налил себе компота.

– А масло-то, – баба Нюра выставила тарелочку с жёлтым, как август, кружочком, – добыто, говорят, честным трудом.

– Героическим, – отрапортовал Дмитрий и почувствовал, как взгляд Марины бьёт по лацканам точнее любые пули.

– Мой героизм носил эти часы на твоём запястье, – ровно сказала она, намазывая крошечный мазок масла на хлеб. – Теперь герой остался без циферблата.

– Но с маслом, – мягко возразил Дмитрий. – И с зацепкой по даче. Баланс положительный.

– Баланс отрицательный, – отрезала Марина. – Минус часы, плюс холестерин.

Баба Нюра рассмеялась, как режиссёр на генеральной.

– Ешьте, деточки. Гречка — как план: сухо, но спасает.

Марина подцепила гречки на ложку и послушно отправила в рот.

«Вкус дисциплины», — решила она. – Мы сегодня не едим, мы готовимся, – произнесла вслух и перевернула страницу блокнота. – По пунктам.

– Началось, – вздохнул Дмитрий, пристраивая галстук.

Узел поехал в сторону, как трамвай на запасной путь.

– Первое: прячем телевизор у Нюры, – перечисляла Марина, не глядя на него. – Второе: забираем у неё адрес дежурного сторожа овощебазы. Третье: сверяем накладные на мясо за прошлую неделю. Четвёртое: засада на Виктора ночью. Пятое: т молчишь.

– А шестое?

– Дышишь. По расписанию.

Дмитрий хотел ответить, но задел рукавом стакан с компотом, и розовая сладость разлилась по столу, как внезапная любовь к бюрократии: липко, шумно и неуместно. Красное пятно потянулось к Мариным записям. Она взвизгнула коротко, как нервный тормоз, и подложила под блокнот тонкую газету «Сельская жизнь».

– Твой шарм тонет, – сухо сказала она, приподнимая листы. – Утопленник вишнёвого цвета.

– Спасательные работы проведены своевременно, – отрапортовал Дмитрий, промокая стол краем собственных лацканов. – Лацканы — многофункциональны.

– Лацканы в стирку, – постановила Марина. – Лацканы не участвуют в следственных действиях.

– Пусть участвуют котлеты, – предложил он примирительно и подвинул к ней тарелку. – Они явно на стороне плановой экономики.

– Котлеты на стороне тяжёлой промышленности, – скривилась Марина, но всё равно отрезала кусочек.

«Ем, чтобы не обидеть Нюру. Дальше — кофе... ага. 1979 год. Вдох-выдох».

– Ой, не привередничай, – баба Нюра привычным движением подоткнула ей под локоть полотенце. – Вон у нас соседка в пятом подъезде говорит: «Кто гречку ругает — тот в очереди падает».

– Падает тот, кто не спит ночами, – заметила Марина. – А мы сегодня не спим.

– Ночью вы что, в кино? – Оживилась Нюра. – Или к звёздам?

– К звезде нашей местной торговли, – спокойно ответил Дмитрий. – Виктору Ивановичу.

– А‑а, – протянула Нюра с таким удовольствием, будто услышала номер по заявкам. – Тогда ешьте две котлеты. На одного завмага — две котлеты. На милиционера — три, но их у меня мало.

Марина подняла глаза на телевизор: тот тихо постанывал, как старый пес, и мерцал едва заметным, чужим светом в углу.

«Только не сейчас», — попросила мысленно, и невольно представила детей в их кухне 2025 года: кашляют специями, морщатся от лука, просили плейлист, а не радио.

Сердце кольнуло.

– Ты что? – Тихо спросил Дмитрий, поймав её взгляд.

– Ничего, – так же тихо ответила она. – План.

– План, – повторил он и отрезал себе хлеба. От масла осталась аккуратная дорожка, как следы на снегу. – Кстати, ключ, – он вынул из кармана «Лето‑79» и положил возле сахарницы. – Беречь, как зрение.

– Беречь, как сахар, – поправила Нюра и тут же прикрыла ключ блюдцем. – А то кто-нибудь возьмёт в долг — и не вернёт.

– Ключ не берут в долг, – сказала Марина. – Его крадут.

– У нас берут всё, что плохо лежит, – философски ответила хозяйка. – Но ключу хорошо под блюдцем. Он теперь как почётный гость.

Дмитрий откинулся на стуле и схожим с детским азартом разглядел тарелку. – Гречка как алиби: сухая, но спасает. Если нас поймают, я скажу: ошиблись дверью повышенной питательности.

– Ты скажешь «здравствуйте» и замолчишь, – наставительно произнесла Марина. – За тебя скажет пропуск. Если он переживёт твоё обаяние.

– Он высох, – обиделся Дмитрий. – И, между прочим, выглядит мужественно.

– Он выглядит смазанно, – холодно сказала она. – Как твоё понятие о методике.

Он улыбнулся краем рта.

«Она права наполовину. Это мой любимый формат правды», — признал он и подцепил ложкой гречки ещё.

За окном топтались дети, шаркали мячом и кричали друг другу, как организаторы допроса во дворе: вдохновенно и с доверчивой серьёзностью. Снизу тонко гудел подъездный телефон — у кого‑то назначили собрание. Радио перескочило с «Арлекино» на бодрую новости-нарезку: слова «передовик», «труд», «пятилетка» кружили по комнате, как мухи на варенье.

– И ещё, – сказал Дмитрий, указывая вилкой на Мариныны плечи. – Они внушают. Если что, ты можешь одним видом закрыть заседание участкового совета.

– Я этими плечами закрою тебе рот, – ровно ответила она, но уголки губ предали её — дрогнули, как подпись на плохой ксерокопии.

– Вот и договорились, – обрадовался он. – Тогда по плану: в десять ноль пять выходим. В десять двадцать — проходная. В десять сорок — мы уже никто и зовут нас никак.

– Нас зовут «проверка из райцентра», – поправила Марина. – Бумага в чехле, ключ под блюдцем, телевизор — в шкаф, под скатерть и ковер.

– Телевизор не любит ковры, – предупредила Нюра. – Он начинает капризничать.

– У нас выбора нет, – сказала Марина. – Пусть капризничает, как все.

– Как все — это хорошо, – заметила Нюра. – Вы же хотите раствориться. Растворяйтесь в компоте.

Дмитрий запустил взгляд в банку. – Растворённый следователь — опасная субстанция. Может проникнуть в любую среду.

– Проникать будем ночью, – напомнила Марина. – Днём — мы аккуратность и скромность.

– Скромность у меня под лацканами, – уверил он.

– А аккуратность — в моём блокноте, – закончила она и перевела страницу.

Котлеты между тем остывали, становясь серьёзнее. Марина отломила ещё немного хлеба, успокаиваясь ритуалом.

«Не вкус, а рельсы. По ним проще ехать», — признала она перед собой и, наконец, кивнула Дмитрию:

– Спасибо за масло.

– Пожалуйста за часы, – в тон ответил он, не пряча иронии, но и не защищаясь.

– Вернёшь. Когда вернёмся, – сказала она уже мягче.

– Верну, – ответил он не шутя. И потому окончательно похоже на обещание.

Баба Нюра довольно всплеснула руками, собирая пустые тарелки.

– Вот и славно. Теперь доедайте гречку, а я на минутку к соседке — она знает, какая смена у сторожа на овощебазе. Вы же сегодня к звёздам?

– К звезде, – хором сказали они.

Нюра ушла, и на кухне стало тише; даже «ВЭФ» шипел доверительно, как старший партнёр по делу. Марина понизила голос:

– Дима, если увидим Сергея у проходной — сворачиваем. Без геройств.

– Как скажешь, – ответил он. – Я сегодня герой домашнего назначения.

– Хорошо, – сказала она и кивнула на его галстук. – И завяжи уже как человек. На допросе узлы не задают вопросы, их задаём мы.

Он подтянул узел до идеальной середины.

«Вот где центр тяжести», — подумал, глядя на её сосредоточенный лоб и на «Арлекино», которое наконец сдавалось тишине.

Стукнуло в коридоре — это баба Нюра поставила у порога тяжёлую табуретку «чтоб не скользили в пыли гости». Марина закрыла блокнот, убрала его в чехол, чехол — в сумку. Дмитрий под блюдцем нашарил ключ, чиркнул им по столу, будто подписывая договор с днём.

– Пора, – сказала она.

– Пора, – согласился он. – Я возьму телевизор.

– Ты возьмёшь ответственность, – поправила Марина и поднялась.

Дмитрий усмехнулся и послушно поднялся тоже. Плечи у него были человеческие, у неё — стратегические. И гречка внутри — как сжатая пружина: не вкус, а готовность. Они переглянулись коротко, без звука — как в те дни, когда всё ещё было понятно без слов.

– После дела вернёмся и доедим, – сказал он.

– После дела мы вернёмся домой, – ответила она.

«Арлекино» окончательно стихло. В углу «Рекорд» мягко щёлкнул — то ли от остывающего металла, то ли от согласия. Их завтрак, как и эпоха, оставил на губах странный привкус — терпкий, управляемый, требующий дисциплины. Но силы он дал. И это было главное. Они взяли своё: план, ключ, пропуск, маски — и вышли туда, где котлеты превращаются в улики, а гречка — в тактику.

В комнате по-прежнему витал запах нафталина, но теперь к нему примешивался аромат остывших котлет и липковатая сладость компота. Радио, как заведённое, повторяло припев «Арлекино», и казалось, что Пугачёва лично подшучивает над Мариной, которая стояла у стола в платье с нелепыми плечами, окончательно утратившими былую торжественность. Начёс осел, как суфле в холодной духовке, а в руках она сжимала блокнот — единственное оружие против этого балагана.

Баба Нюра, завязав свой красный платок так, будто собиралась на демонстрацию, распахнула дверцы шкафа. Оттуда пахнуло так густо, что у Дмитрия в пиджаке и с криво поправленной кепкой по спине пробежал холодок — и не от сквозняка. В её руках блеснул кусок мыла, упакованный в серую бумагу.

— Мыло, дети мои, — торжественно произнесла она. — Это золото. За него можно и масло, и колбасу, и даже нитки добыть.

— За заколку, — уточнила Марина сухо, покосившись на свой блокнот. — Я, значит, жертвую украшением, чтобы мы с тобой мылись.

— Ты жертвуешь ради цивилизации, — возразил Дмитрий, встряхнув пакетом чая, как фокусник, демонстрирующий туз. — А я вот достал элитный «Индийский». Без очереди!

— Твой чай — это билет в цирк, а не в магазин, — Марина прищурилась, записывая в блокнот.

«Если он ещё раз скажет “блат”, придушу».

Дмитрий ухмыльнулся, хотя глаза выдавали беспокойство. Ему нравилась эта игра в «местного», но память о коробке с вещдоками у стены напоминала, что всё это — только декорации к куда более опасной пьесе.

— Запоминайте, детки, — продолжала баба Нюра, аккуратно заворачивая мыло обратно. — Всё, что блестит или пахнет, меняем. Главное, не суетиться и не смотреть, как будто вы первый раз хлеб видите.

— Ну, ты с этим взглядом родился, — не удержалась Марина, бросив на мужа косой взгляд.

— А ты — с этим тоном, — парировал он, расправляя лацканы, которые категорически не хотели лежать ровно. — Зато у меня уже есть план: сегодня я — король очереди.

— А я — его адвокат, если милиция спросит, откуда чай, — буркнула Марина, поднимая свой блокнот.

«И пусть попробует сказать, что мы в это влились».

Баба Нюра довольно хмыкнула, словно выдала им ключ к выживанию в советской Москве. Солнце из окна подсвечивало ковёр с оленями, делая всю сцену похожей на картину из странного сериала, где герои одновременно шутят и готовятся к бою.

— Ладно, — сказала Марина, смахивая невидимую пылинку с блокнота. — Пошли добывать твоё «королевство». Только без самодеятельности.

— Без самодеятельности скучно, — Дмитрий натянул кепку глубже, но уголки губ предательски дрогнули.

И Пугачёва, словно в сговоре, снова запела: «Арлекино, Арлекино…» — подмигивая им из эфира.

Солнечный свет, пробиваясь через мутное оконное стекло, ложился на ковёр с потёртым узором так, будто пытался осветить прошлое. Радио «ВЭФ» бодро тараторило о выполнении плана «пятилетки» и достижениях «великого товарища Брежнева», а через тонкую стену раздавался громкий спор соседей о том, кто и по какому блату достал шесть банок тушёнки. В воздухе висела смесь нафталина, компота и чего-то неуловимо пыльного, словно сама комната знала, что ей ещё жить лет тридцать без ремонта.

Марина сидела за столом в платье с нелепыми плечами, как бронепластины, исписывая блокнот мелким, аккуратным почерком. Каждое слово было планом, а каждый план — попыткой сохранить контроль в этом странном времени. Она делала вид, что слушает только себя, но лозунги радио действовали, как наждак по нервам.

«Пятилетка… план… светлое будущее… Да они всерьёз!», — подумала она, прижимая карандаш чуть крепче.

Дмитрий стоял у окна, наблюдая за двором, где «Жигули» припарковались так, будто их раскидало ветром. Он теребил галстук, а на лице играла ухмылка — будто всё происходящее вокруг было частью какого-то удачного розыгрыша.

— План на пять лет? — Не выдержала Марина, подняв голову от блокнота. — У меня план — выбраться отсюда живыми, желательно в целости и с мылом.

— Ты недооцениваешь атмосферу, — Дмитрий, не оборачиваясь, вполголоса подхватил с радио бодрый припев. — Тут всё, как в детстве… только без интернета.

— И без здравого смысла, — парировала она, отодвигая стакан с компотом, который уже успел стать тёплым.

По радио бодрый диктор зачитывал очередные цифры «успешного выполнения плана». Сосед за стеной в это время возмущённо кричал: «Да без блата ни хрена не достанешь!» — и тут же получил в ответ от жены: «А ты попробуй постоять в очереди, герой!».

— Вот, — сказал Дмитрий, повернувшись к Марине и кивая на стену, — люди живут, обсуждают, спорят. Это же колорит!

— Колорит? — Марина подняла бровь. — Колорит — это когда котлеты без гречки. Всё остальное — халтура.

Дмитрий отступил от окна, взял со стола кусок мыла, как бы взвешивая его на ладони.

— Между прочим, это стратегический запас. С таким можно и чай, и мясо добыть.

— С таким можно разве что поссориться с кем-то в очереди, — сухо заметила Марина, делая очередную пометку в блокноте. — И не забудь, у нас план на сегодня: склад, документы, никаких экспромтов.

— Экспромты — моя специализация, — улыбнулся он, но глаза на мгновение выдали лёгкую тревогу.

«Её упрямство меня когда-нибудь погубит».

Радио сменило бодрый репортаж на песню, и в динамике снова зазвучала Пугачёва. Дмитрий, как мальчишка, начал подпевать, пританцовывая на месте.

— Ты серьёзно? — Марина подняла на него усталый взгляд. — Мы расследуем дело, а ты репетируешь на кастинг в «Голубой огонёк»?

— Расслабься, — отмахнулся он, — иногда надо влиться в эпоху, чтобы понять её изнутри.

— Изнутри мы уже её поняли. Тут душно, пахнет нафталином, и если ещё раз услышу «светлое будущее», у меня будет тёмное настоящее, — она захлопнула блокнот и подалась вперёд. — Дима, мы должны быть незаметными.

— Незаметными мы будем только в могиле, — заметил он, снова возвращаясь к окну и поправляя галстук. — А пока я предлагаю чуть-чуть жить.

Марина вздохнула, и в её взгляде на секунду мелькнуло что-то похожее на улыбку. Но тут за стеной кто-то громыхнул крышкой кастрюли, радио вновь вернулось к репортажу о «трудовых победах», и весь момент растворился в абсурдном советском хоре.

— Ладно, — сказала она, поднимаясь из-за стола. — Пошли. И помни: ни слова лишнего.

— Я — как тень, — Дмитрий натянул кепку и подмигнул.

— Тень с пакетом чая, — буркнула Марина, открывая дверь.

И Пугачёва из радио тихо добавила: «Арлекино, Арлекино…» — словно специально для них.

Свет из окна, пробиваясь сквозь мутное стекло, ложился на выцветший ковёр таким образом, что орнамент на нём казался древней картой с затерянными континентами. Радио тихо мурлыкало «Арлекино», а в паузах между куплетами из-за окна доносились звуки двора — хлопок дверцы «Жигулей», глухой смех и редкий лай собаки. В воздухе витала густая смесь нафталина и сладковатого компота, который остывал на столе рядом с куском мыла — символическим богатством этого времени.

Марина сидела за столом, склонившись над блокнотом, её плечи слегка сутулились, а ткань платья неудачно собиралась складками на талии. Она строчила план мелким, аккуратным почерком, как будто это была налоговая декларация, а не подготовка к ночной вылазке. Пальцы сжимали карандаш так крепко, что костяшки побелели.

«Если мы сейчас начнём импровизировать, окажемся в морге быстрее, чем на складе», — мелькнуло в голове.

Дмитрий стоял у окна, глядя на двор с «Жигулями», и лениво теребил галстук. На стуле рядом лежала его кепка — как немой участник разговора. Улыбка на лице была, но в ней не хватало прежней легкости, словно под Марининым взглядом она чуть осела. Он всё ещё пытался держать фасон, но напряжение было заметно в том, как он постукивал пальцами по подоконнику.

— Ты расслабляешься, а нам надо быть незаметными, — произнесла Марина, не отрывая взгляда от блокнота.

— Твои планы нас тормозят, — ответил он, чуть повысив голос. — Я вольюсь в эпоху, и никто не подумает, что мы чужие.

— Вольёшься? — Марина подняла глаза. — Ты вчера чуть не влился в драку у гастронома, когда начал торговаться за три копейки.

— Это была тонкая социальная работа, — возразил он. — Я очаровал всех, даже радио, — он кивнул на «ВЭФ», откуда как раз раздалось задорное «Арлекино, Арлекино…».

Марина резко закрыла блокнот.

— Мы должны быть невидимками, а не звёздами районного масштаба. Сегодня ночью идём на склад. Тихо. Без песен. Без «социальных работ».

Дмитрий отошёл от окна и взял со стола стакан с компотом. Сделал глоток, поморщился — компот был уже чуть тёплый и странно густой.

— Я просто говорю, что если мы будем вести себя, как они, нас никто не заподозрит, — произнёс он, делая вид, что наслаждается напитком.

— Если мы будем вести себя, как ты, нас заподозрит даже собака, — парировала Марина, поднимаясь.

Он вздохнул и натянул кепку.

— Ладно, командир, сегодня я — тень.

— Тень с языком за зубами, — поправила она, направляясь к двери.

Они оба замолчали, прислушиваясь к радио, которое продолжало бодро петь про куклу-Арлекино, словно эта песня была личным комментарием к их союзу.