Джон: Значит, хотите узнать про вампиров? Про тех, что не отражаются в зеркалах и спят в гробу? Если да, то рассказать мне вам нечего. Тех, кто пьет кровь, мы никогда не называли вампирами. В те времена, когда зародились связанные с ними легенды, про зеркала здесь никто и не слышал. Впрочем, и о том, чтобы Хладные вообще спали, тоже. Что? (Переспрашивает.) Да-да, мы называем их именно так – Хладные.

Интервьюер: А что именно говорят ваши легенды об этих существах?

Джон: Что смерть обходит их стороной. Им не нужно ни еды, ни воды, ни сна, ни отдыха – только кровь. Кожа у них холодная и твердая, как камень. Один Хладный – даже если это юная женщина – превосходит силой десяток мужчин. Двигаются они быстрее горных львов и видят в темноте лучше ночных хищников. А еще они прекрасны. Причем настолько, что даже во времена, когда представители соседних народов вызывали отторжение своей инаковостью, наши предки подмечали их красоту. Прекрасные и смертоносные – вот как говорили о Хладных. И боялись их – страшно боялись.

Интервьюер: Часто они бывали в землях квилетов?

Джон: Вот на этот вопрос я вам не отвечу. Сказки им посвящать у нас не принято. Была какая-то про девицу, влюбившуюся в мертвеца, но я вам ее не перескажу[4]. Одно помню точно: ничем хорошим для девицы эта история не кончилась. А так мы в основном привыкли слышать о них упоминания. Если герой легенды плохой – непременно с Хладным его сравнят. Если дети пропали – первым делом на них подумают. Поэтому рассказов о том, как наши предки нападали на Хладных с кольями и чесноком, вы от меня не услышите. (Улыбается.) Я когда про чеснок впервые узнал, долго смеялся: чего только не придумают люди!

Интервьюер: И все же ваши предки с ними боролись?

Джон: Раз они не перебили нас подчистую – боролись, и притом довольно успешно.

Интервьюер: В одной из легенд, которую нам рассказали женщины вашего племени, упоминается, что Хладных смог победить юноша, который превращался в волка[5]… Вчера вы упоминали, что эту способность квилеты демонстрируют, когда племени грозит опасность. Ею могут оказаться Хладные?

Джон: Еще как. Впрочем, и их племя небезнадежное: как показала практика, и с Хладными договориться можно… Было время, когда наше племя соседствовало с ними вполне мирно.

Интервьюер: Вам самому доводилось… с ними договариваться?

Джон: Не мне, одному из наших старейшин. То было лет двадцать тому назад.

Интервьюер: Значит, вы их все-таки видели? Своими глазами?

Джон: Видел не видел, а скажу вот что. Была здесь одна семья – не в Ла-Пуш, нет, в окрестностях. Удивительные были люди, которые и не люди вовсе, но и на Хладных из легенд похожи далеко не во всем. Глава семьи сам пришел к вождю, обратился к нему как подобает, по-человечески – вы бы сказали, цивилизованно, но мы таких слов не употребляем, – выслушать попросил. Отчего не послушать?

Интервьюер: Кровопийцу?

Джон: В этом-то и была загвоздка. Про их появление мы сразу узнали, стали трупов ждать, исчезновений – ничего нет, не трогали они людей. И глаза у них были не красные, а как смола темная – рыжие такие, с искоркой. Их старший поклялся вождю, что людей они трогать не станут, только зверей. На наши охотничьи угодья тоже дал клятву не покушаться.

Интервьюер: И вождь согласился?

Джон: Разные бывают соседи. И от макка квилеты зла видели немало, а уж про белых людей… (Вздыхает и отмахивается.) Что говорить?.. А на зверье мы и сами в те годы ходили охотно. Хотят пум да медведей в горах ловить – пусть ловят, лишь бы людей не трогали.

Интервьюер: Они до сих пор живут в округе?

Джон: Нет, побыли и ушли. Превратились в легенду. А людей и впрямь не тронули ни разу. Как я и сказал, соседи случаются разные, так вот они были не из худших.

Интервьюер: А кто из соседей был самым неуживчивым?

Джон: Если верить предкам – Апотамкин. Вот он нам крови попил порядочно, в прямом смысле слова…

Случилось это, когда во главе племени стоял Ахана. Дед его как раз столкнулся с Хладными: пришел один из них на территорию квилетов и горе с собой великое привел. Страшной ценой – гибелью вождя и трех из пяти его сыновей – откупилось племя от этой напасти. Хорошо помнил Ахана свое прошлое и племени старался не дать забыть.

Да только все впустую: все чаще рассказы о подвигах предков называли сказками, легендами. Беспокоило это Ахана, боялся он, что утратят его собственные внуки веру окончательно и окажутся не готовы к возвращению врага. Одна надежда была на кровь, которая никогда не забывает.

А потом все начало повторяться: пропала одна девушка, затем другая… Днем и ночью ходили воинские отряды по лесам и горам, обыскивали пещеры, прослеживали хорошо знакомые тропы, поднимались в горы. Лес встречал их радушно: запахом луговых цветов, эвкалипта и трав болотных. Ни намека на присутствие чужеземцев, ни следа девушек.

Ахана бродил по деревням чернее тучи. Запретил девушкам даже за кедровой корой для корзин ходить без охраны. Ничего не понимали квилеты. Ахана даже в племя макка старейшин отправил, самого себя ругая. А ну как правы были украдкой хихикающие над ним юнцы? Вдруг легенды о Хладных до того заполнили ему голову, что все здравые мысли из нее вытеснили? Будь он вождем тех же макка, на кого бы первым подумал? Верно, на соседей.

Ведь, бывало, и невест крали. Всякое случалось во времена наших предков. Иногда отбить удавалось, а иногда приходили, а девицы уже замужем и обратно идти не желают… То был бы лучший выход для Ахана.

Вот только не оказалось квилетских девушек в племени макка. Снова принялся Ахана ломать голову над этой загадкой.

Первая девушка отправилась на реку проверить сети – отец у нее заболел, а теперь и вовсе лежал как мертвый – и пропала, сети остались нетронутые. Не дошла, значит. Вторая купаться ходила – и тоже на реку. Одежду ее на берегу нашли сложенной аккуратно – сама снимала.

Ахана как рассудил: опасность из лесу пришла, с гор спустилась. Начал вождь подозревать, что ошибался. Оставалась только вода. Это и было самым странным.

Если учесть, что наши предки питались в основном лососем да тюленьим мясом, можно только дивиться тому, что в морских чудовищ они не верили. Да только какие чудовища, когда квилеты китов били? Нет, в Великих Водах они лишь самих себя могли назвать самыми страшными существами.

И вот Ахана заподозрил, что ошибались квилеты все это время. Были чудовища, просто знать о себе не давали. А племя тем временем забыло о них, превратило в легенды, которые потом и вовсе рассказывать перестали.

С месяц не было новых исчезновений. Роптали девушки, уставшие от вечных соглядатаев, безуспешно пытались скрыть недовольство воины. Не было на землях квилетов следов Хладных, целы были девушки, оплаканы пропавшие.

Мало ли в жизни загадок, которых никому не разгадать? Да только нет в их землях чужаков. Или не доверяет вождь чутью своих воинов?

Сдался под натиском соплеменников Ахана – и до конца жизни себе этого простить не мог.

Потому что на следующий же день, как он снял охрану, пропала его младшая дочь. С рассветом убежала на реку, ни слова никому не сказав.

Ахана от горя чуть умом не тронулся. Знал вождь, что не ушла опасность – притаилась в высоких травах на берегу, нырнула под камень смертоносной змеей, закопалась в ил. И Ахана поверил.

Воины стыдились смотреть ему в глаза. Перепуганные девушки более не роптали и даже в деревне сбивались в кучки. Теперь все уверовали в Хладных. Отовсюду были слышны шепотки – сбылась мечта Ахана: все вспомнили славного его предка.

Да только сам он окончательно уверился, что Хладные здесь ни при чем.

Решил Ахана сделать то, что давно должен был. Дело в том, что наши предки были единственным племенем на побережье, в котором не имелось шамана. Издревле квилеты ворожбы не любили, да от ведьм много натерпелись. Вот и поспешили шаманов к ним причислить. Нет добра от колдовства, а значит, и не нужно оно вовсе. Сами со всем разберемся – так они промеж собой решили. Гордые мы были всегда, а от гордости до глупости один шаг.

Но Ахана знал, что живо еще древнее искусство взывания к миру духов. Высоко в горах жив был еще старый шаман. Слышали его воины племени, обходя границы своих владений: кричал он по-птичьи, камнями о камень стучал – значило это, что быть грозе.

Если шаман вождю квилетов не поможет, не на кого тому больше надеяться.

Переговорил Ахана со старейшинами, поручил им смотреть за порядком, а сам отправился в горы.

Стояло у него перед глазами прекрасное лицо дочери, навеки потерянной. Слышался ему голос ее звонкий в грохоте водопада, виделась тонкая рука в изящной ветви ольхи. Смотрели на Ахана цветом ее глаз синие поляны люпинов.

Никогда он себя не простит.

Шаман ждал его у входа в пещеру. Сидел у разведенного костра, наблюдал птичий полет.

– Знаешь ли ты, что завтра будет ясный солнечный день, вождь квилетов Ахана?

– Нет, великий шаман. Не знаю я даже того, кто дочь мою убил.

– А откуда тогда знаешь, что убил?

Всколыхнулась в душе Ахана надежда, и взмолился он о помощи. Предложил шаману присоединиться к племени и встретить старость в любви и почете – тот только отмахнулся.

– Не предлагай мне ни жемчугов, ни медвежьих шкур, и мясо китовое себе оставь. Если сумеешь, чешую мне принеси, а если не получится с ним совладать, ничего не надо.

Удивился Ахана:

– Чью чешую?

– Такие, как мы, зовут его Апотамкин.

И рассказал шаман квилетскому вождю, кто девушек у него похищает: змей морской.

– Хитрый гад давно к нам не приходил. Отпугнули его твои предки, да только потомкам рассказать забыли, а те – своим потомкам. Лишь шаманы все помнят, Ахана.

Так узнал вождь, что в глубине океана обитает морское чудовище, чешую которого не пробить ни одному ножу, не прокусить ни одному зубу, когтю не поранить. От рева его вздымается океан выше неба, от ударов хвостом по дну падают деревья в лесах, камни сыплются с гор. Ненасытная тварь Апотамкин, мало ему китов да тюленей: не жир он любит, а кровь человеческую.

– Вот кто девиц твоих увел.

– Как увел?

Рассмеялся старый шаман, посмотрел на Ахана задорным мальчишкой.

– Апотамкин не только хвостом по дну стучать умеет. Захочет, красавцем обернется, да таким, что ни одна девица не устоит. Глаза у него красивые да речи сладкие, а что слезы от них будут соленые, так о том девицы наперед не думают.

Спросил Ахана великого шамана, как победить ему Апотамкина. Долго думал шаман, смотрел на огонь.

Видел Ахана, как пляшут на смуглом лице его тени и как меняются в пляске лица. Наконец повернул шаман голову к вождю, и тот чуть не вскрикнул: сквозь пламя костра смотрело на него лицо собственного деда.

– Убить его у тебя не выйдет, но запомни: в самых глубинах морских обитает твой враг. Любит Апотамкин тьму и холод, а солнца и тепла боится. Вспомни, Ахана, ведь он к вам только на рассвете да в дождь приходил. Не вынести ему света и жара, в огне тебе будет спасение.

Налетел тут ветер и задул костер, будто на щепку тлеющую дунул. Погрузились горы во тьму, засмеялся великий шаман:

– Поговорили, и будет, сам я больше ничего не знаю.

Потрясенным покинул шамана вождь. Не знал он, какая мысль страшила его сильнее – о чудище морском или о дочери, которая, потеряв двух подружек, все равно в объятия того бросилась.

Делать нечего, созвал Ахана старейшин, и стали они думать, как морского змея от своих земель отвадить. Костры на побережье днем и ночью поддерживать – этак лес скоро кончится. Бесполезно врага отпугивать – напугать его надо, боль ему причинить, показать, что волки главные в этих землях.

Долго думал Ахана, пока не признал наконец свое бессилие. И тогда подошла к костру его старшая дочь, Амэдэхи, и сказала, глядя отцу в глаза, что готова пойти к реке и стать для змея приманкой. Ведь если все так, как сказал шаман, не сразу он на нее бросится. Будет время у квилетов подготовить для Апотамкина ловушку.

И слышать об этом не хотел Ахана, потому как понимал: права Амэдэхи, не выманить иначе зверя. Придется отправить к нему девушку, а какую – то вождю решать. Кроме Амэдэхи, никто больше не вызвался, а отправить на погибель чужую дочь… Не смог бы взять такой грех на душу Ахана.

Амэдэхи хорошо знала отца и очень его любила. Понимала храбрая девушка, что нет у племени другого выхода.

Не обманул вождя шаман: ясным был новый день. Готовились квилеты, ждали. Прощались с Амэдэхи, и мысли не допуская, что вырвется она из лап змея. А с рассветом девушка отправилась к реке. Одна, как и было задумано.

Всю ночь пролежала она без сна, думая о сестре и о змее. Страшно ей было, но любопытно: неужто так хорош собой Апотамкин, что ради него и отца с матерью можно забыть, и кровь пролитую простить?..

Села Амэдэхи на берегу, ноги в воду опустила, притворилась, сети заранее заготовленные принялась расплетать, как вдруг слышит – зовет ее кто-то по имени.

Подняла она глаза да чуть с берега не упала. Стоял перед ней в воде самый прекрасный юноша, какой и в мечтах не пригрезится. Глаза у него были точно янтарь, морем омытый, лицо будто искусный мастер из кости вырезал. Протягивал он к ней руки, звал к себе.

Поднимался от реки туман студеный, а он говорил, что вода теплая, и Амэдэхи верила. Жива была в памяти страшная судьба сестры, а он любовь свою предлагал – и нестерпимо хотелось ей согласиться.

Засмотрелась Амэдэхи, как блестит вода у него на плечах, с рыжих волос стекая, и поняла: то не кожа его мерцает, а чешуйки редкие поверх нее блестят.

«Отец обещал шаману его чешую…»

Подумала девушка об отце, и спал с нее морок. Вспомнила она, с кем говорит. …но на сестру больше так никогда и не злилась.

Вскрикнула Амэдэхи, сеть на него набросила, а сама на ноги вскочила и побежала вдоль берега, под откосом.

Лопнули сети у нее за спиной, перестал притворяться змей, сбросил людскую кожу и как был по воде за нею поплыл.

Но не просто так бросилась бежать старшая дочь вождя: сделала она все, как уговорено было, и привела змея к океану, из которого тот и явился. А там его уже ждали.

Высоко вздымались костры на берегу, жарко пылал огонь. Но куда жарче горел торф, который накануне днем воины отыскали на болоте. Перекрыли они реке путь бревнами, набросали торфу в воду, да так в ней и подожгли.

Взревел Апотамкин, хотел было назад по реке броситься, но уже и за спиной у него полыхало. Побросали в устье квилеты горящие бревна, заметался в ловушке морской змей.

Амэдэхи смотрела на него и глазам поверить не могла. Под бледной человеческой кожей пряталось огромное тело, сплошь покрытое серебристой чешуей да морскими кораллами. Рыжие волосы превратились в бурые водоросли, прямо из тела растущие. И только глаза по-прежнему оставались кусочками янтаря, в которые влип жук-зрачок.

Понял Апотамкин, что деваться ему некуда, бросился сквозь торф горящий, смел бревна своим страшным телом так, что разлетелись они в щепки, да, страшно ревя от боли, опустился на дно морское.

Больше в землях квилетов о нем не слышали.