Когда она начинает отстраняться, я следую за ней, мои губы не желают отрываться от ее. Она хихикает, отмахиваясь, но я не отступаю, пока мы не меняемся местами. Когда я обнимаю ее за плечи, ее волосы рассыпаются по кровати, золотистые локоны по белой постели. Она томно наблюдает за мной, слегка приоткрыв рот, будто ждет, когда я украду вздох с ее губ. Пьянящий аромат бальзама, которым она пользовалась, окутывает нас, сближая сильнее.

Я склоняюсь над ней, и кончики моих волос щекочут ее щеки. Когда я подношу руку к ее лицу, мои пальцы дрожат.

В любви кроется страх.

Я знал это с раннего детства, ведь любовь всегда можно потерять. Ее можно исказить, надломить, и она угаснет. Она может погубить, отравить или убить.

В любви кроется страх, ведь любовь очень сильна, а все сильное способно причинить боль. Она подобна пламени, которое излучает свет, даже когда обжигает.

А наша любовь стоит того, чтобы ради нее обжигаться.

Фрици смотрит на меня сквозь ресницы, и я знаю, что она чувствует то же, что и я, понимает меня без слов. И причина тому вовсе не магия.

Это любовь.

Я прижимаюсь губами к ее губам. Часто мы целуемся страстно, настойчиво. В ночь перед тем, как нас связали чары, когда Фрици заставила расцвести луг, в нашей взаимной тяге было что-то неистовое, желание заглушить внешний шум и существовать лишь ради друг друга. Но сейчас, хотя в мире царит хаос, хотя мы не знаем, что принесет завтрашний день, будущее, хотя ничего не определено…

Я не тороплюсь.

Я наслаждаюсь ее вкусом. Ее мягкостью. Я краду вздохи с ее губ и заставляю ее зрачки расширяться от страсти. Я наслаждаюсь теплом, исходящим от нее и обнимающим меня.

Даже когда она умоляет меня, когда и ее тело, и губы просят о развязке, я не тороплюсь. Я не отрываю от нее глаз, и когда она теряет голову, забываясь, я рядом, чтобы сжать ее в объятиях и снова найти.

* * *

Во время путешествия мы держались подальше от Франкфурта, но все же нельзя не заметить, что чем глубже мы продвигаемся в земли Гессена, тем меньше людей нам встречается. Мы проезжаем мимо древнеримского укрепленного лимеса[20] и огибаем Альтенштадт. Названный «старым городом», он был построен на римских руинах.

На другой стороне… нет ничего. Просторы полей – одни распаханы, другие незасеянные – сменяются рощицами, и леса становятся гуще по мере того, как мы удаляемся от лимеса. Эти зеленые земли обещают весну, деревья здесь молодые и совсем не похожи на древних чудовищ Черного Леса, который находятся далеко к югу.

– Военная кампания римлян против германских племен разворачивалась в течение десяти лет до и после Рождества Христова, – рассказываю Фрици, пока наши лошади петляют между деревьями. – Те времена были зарей как христианства, так и Германии как нации. И то и другое взаимосвязано.

– М-м-м, – бормочет Фрици, почти не обращая внимания на мою речь.

– Во всем просматривается стратегия. Римляне хотели удержать Галлию, которая сейчас, по сути, является Францией, а германские племена наступали с востока, помогая галльским племенам. Но отличительная черта римлян в том, что они не просто пытались завоевать территорию. Они пытались обратить людей в свою веру.

– Звучит знакомо, – ворчит Фрици, и я слегка киваю ей в знак согласия. Римляне избрали коварный путь. Дать людям из покоренных племен римское гражданство и предоставить им по доле в империи – таким образом гарантировать, что у побежденных не будет причин бунтовать.

– Но они не смогли продвинуться далеко за Рейн, – продолжаю я. – Римляне не ожидали, что германские племена объединятся. Они привыкли разделять и властвовать, но не смогли разрушить союз германцев. Поэтому основали крепости и города и придумали границу, чтобы все выглядело так, будто они не проиграли. Просто представь на мгновение битву в Тевтобургском лесу! – я невольно смеюсь. – Римлянам потребовалось более ста лет, прежде чем они осмелились снова напасть после той битвы!

Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Фрици. Я осознаю, что она понятия не имеет, о какой битве я рассказываю, и ее совершенно не волнует, что именно я говорю, но приятно видеть ее милую улыбку, вызванную моим рас-сказом.

– Я хочу сказать, что дело не только в том, что римляне перестали вторгаться в земли кельтов, – продолжаю я, махнув рукой в сторону молодого леса. – А в том, что выглядит все так, будто следы цивилизации исчезли из этих земель.

Фрици хмурится, задумавшись, и на лбу у нее появляются морщинки.

– Если древние племена не смогли удержать эти территории, возможно, Перхта позаботилась, чтобы они никому не достались.

Ветер свистит в кронах деревьев, ранние нарциссы пробиваются сквозь подлесок, но больше ничего вокруг нет. Бригитта просит нас остановиться, когда мы поднимаемся на небольшой холм и деревья расступаются, уступая место травам. Бригитта молча указывает на что-то, и я подвожу к ней лошадь.

У подножия другого холма виднеются руины домов и других построек. Крошащийся каменный фундамент поддерживает несколько прогнивших бревен, а дома соединены проторенной тропинкой, но подозреваю, что деревушка заброшена уже лет сто.

– Похоже, кто-то пытался здесь жить, – говорит тихо Фрици. – Что с ними случилось?

Корнелия, находящаяся по другую сторону Бригитты, пожимает плечами.

– Возможно, была эпидемия чумы. Или это просто вымершая деревня. Такое тоже случается.

– А может, это дело рук богини, – ворчит Бригитта.

– Или призраки, – весело подхватывает Алоис.

Корнелия закатывает глаза.

– Это не призраки.

– Ты не знаешь наверняка. Возможно, призраки. – Алоис вызывающе вздергивает подбородок.

Я бросаю взгляд на Фрици, которая разделяет мое беспокойство. Эта местность вызывает у меня те же чувства, что я испытывал, когда мы впервые вошли в Черный Лес. Тогда богини подвергли нас испытаниям, в конце концов позволив нам вступить в их владения.

Эта земля вызывает подобные ощущения. Избранная богиней земля, на которую мы еще не доказали свое право ступить.

– Дай мне минуту, – говорит Фрици, разворачивая лошадь и направляясь обратно к деревьям. Ей приходится привстать на стременах, чтобы дотянуться до низко свисающей омелы, украшающей дубы, но она ухитряется выдрать несколько пучков и бросить их мне, чтобы я подержал, пока она спешивается.

– Хорошая идея, – замечает Корнелия. – Давайте отдохнем здесь.

Все собираются вместе, стреноживают лошадей. Мы с Алоисом перекусываем вяленым мясом, пока Фрици и Корнелия плетут венки из омелы для всех. Корнелия произносит благословение, опуская венок на голову Бригитты, а Фрици молча коронует меня омелой. Ей не нужны заклинания, чтобы использовать дикую магию, и хотя никто больше этого не знает, я знаю. Фрици наклоняется ко мне ближе, привставая на цыпочки, и это, должно быть, выглядит так, будто она напевает что-то мне на ухо, но ее губы сомкнуты, когда она проводит кончиком языка по раковине моего уха, издеваясь надо мной на глазах у всех.

Мое тело напрягается, и Фрици тихо смеется, ее дыхание, теплое, сладкое и просто восхитительное, касается моей кожи, так что мне приходится подавить сдавленный вздох и сжать кулаки, чтобы не схватить Фрици, не унести в темный лес и не сделать то, чего, я уверен, ни один из наших богов не одобрил бы.

Как только у каждого в волосах есть защитная омела, мы снова садимся на лошадей и направляемся мимо заброшенной деревни к холму за ней, где, по мнению Корнелии и Бригитты, должно находиться место, где древние племена сражались с римлянами. Мы останавливаемся на невысоком круглом холме у подножия горного хребта.

– Здесь ничего нет, – говорит Фрици. – Я думала…

Я киваю, соглашаясь. Я ожидал увидеть развалины. Живя в Трире, я имею представление, что оставляют после себя римляне – Порта-Нигра и базилика были построены много веков назад, когда христианство только зарождалось. Строители иногда находили в земле запасы римских монет – которые, конечно, жертвовались церкви, если только находки не оставались в тайне, – а на камнях, которые были взяты из римских бань и использованы для строительства новых домов, все еще можно было найти несколько надписей на латыни.

Но здесь?

Ничего. Только холм.

Идеально круглый, возвышающийся над лугом.

Сидя на лошади, я опускаю плечи, пока смотрю на огромную земляную насыпь. За насыпью простираются более высокие холмы, но этот стоит особняком, и он слишком ровной формы по сравнению с природным хаосом вокруг. Я спешиваюсь. Земля здесь плотная, но не каменистая.

– Это дело человеческих рук, – говорю я, глядя на холм. Хотя почти полдень, солнце на безоблачном небе, кажется, совсем не греет.

– Это не рукотворное сооружение, оно слишком большое, – начинает Бригитта, но Корнелия хватает ее за руку, не сводя глаз с холма.

– Рукотворное, – шепчет она. – Это курган.

– Могила? – Алоис фыркает. – Этот холм достаточно большой, чтобы построить на нем дом. Он огромный. Это не могила, это…

– Это могила, – прерывает Фрици, глядя на меня, а затем переводит взгляд на холм. – Это все, что осталось от древних племен. Могила. Огромный курган, напоминающий о гибели людей, которые противостояли Римской империи.

– Но… – Алоис затихает.

Теперь, когда слова произнесены вслух, отрицать очевидное невозможно. Вокруг множество холмов, но этот слишком идеальный, слишком высокий, слишком округлый.

– Мы что, должны раскопать его и надеяться, что найдем камень? – ворчит Алоис.

Фрици берет меня за руку, когда я возвращаюсь к ней.

– А Хольда… – начинаю я.

Она качает головой.

– Это камень, который прятала Перхта. И Перхта не собирается облегчать нам задачу.

До нас доносится голос Бригитты, которая разговаривает с Корнелией:

– Я думаю, что за этим курганом… там был город. На гребне холма. На картах указано, что он расширяется вон там, и таким образом плато можно использовать для обороны.

– А могила здесь, на южной окраине. – Корнелия хмуро смотрит на холм. – За городом.

– Защищает его, – шепчет Фрици.

Я оценивающе осматриваю рельеф местности. Курганы – это могилы важных людей, земляные насыпи, которые укрывают тела и сокровища. Указывая на покровительство Перхты, этот курган не был разграблен – как и заброшенная деревня на западе, так что я могу предположить, что грабителей могил, искавших сокровища, отговорили от раскопок. И это, безусловно, дает надежду, что мы находимся в нужном месте.

Если на плато располагался город, этот склон на его окраине может оказаться останками того, что, вероятно, являлось древней дорогой. И чтобы добраться до него, нам потребуется пересечь внушительных размеров курган.

Это не просто поселение. Это город, и он был спроектирован так, чтобы указывать на курган.

– Я думаю, ты права, – говорю Фрици. – Курган не простая могила. Его местоположение должно что-то означать – возможно, это предупреждение для захватчиков или…

Фрици дрожит, и я обнимаю ее, все еще размышляя о странной географии этих мест. Если углубления поблизости действительно намекают на дорогу, то существует ли такой же четко проложенный маршрут на юго-восток от города? Глауберг когда-то занимал все плато, был огромным. А дорога на юго-востоке привела бы к…

Черному Лесу.

Я качаю головой. Нет, это маловероятно. Черный Лес находится далеко отсюда. Но…

– Почему здесь такой туман? – бормочет Фрици, делая несколько шагов вперед.

Я поворачиваюсь, следя за направлением ее взгляда. Вместо того чтобы рассеивать утреннюю дымку, восходящее солнце теперь затянуто сильнее, чем несколько минут назад. Мы с Фрици прижимаемся друг к другу.

– Корнелия! – Голос Фрици срывается на крик, когда она зовет жрицу. Туман уже такой густой, что мы едва различаем очертания остальных. И когда они успели отойти так далеко?

– Не отпускай, – шепчет Фрици, крепче сжимая меня.

– Бригитта! – зову я. Одна из фигур, кажется, поворачивается, но я ничего не слышу. Неужели никто не ищет нас?

Фрици прижимается ко мне.

– Это напоминает тебе Черный Лес? – спрашивает она.

Туман, разделивший нас тогда, был испытанием, которое устроили нам богини.

Мы крепко обнимаем друг друга.

В тумане к нам быстро бежит кто-то. Мужчина, по-моему, с широкими плечами. Высокий. Слишком высокий, чтобы быть Алоисом…

Его движения какие-то неправильные. Голова, дергаясь, покачивается, и темп шагов неестественный, будто он бежит на четырех ногах, а не на двух, несмотря на человекоподобные очертания.

Я тянусь за коротким мечом и бесшумно вытаскиваю его. Чувствую, как по коже пробегает дрожь, начиная с руки, сжимающей ладонь Фрици, и понимаю, что Фрици призывает магию.

Существо мчится сквозь туман, вокруг него стелются клубы плотного, как облака, воздуха.

Оно проносится мимо, и я улавливаю лишь едва заметные очертания человеческого лица, темноту глаз и развевающиеся белые волосы. Мы с Фрици разворачиваемся по кругу, не отрывая взглядов от мчащегося существа. Почему оно не нападает? Похоже, что это… создание, чем бы оно ни было, игнорирует нас.

Фрици поворачивается, оказавшись у меня за спиной, лицом к холму, пока я смотрю вниз на тропинку, и мы крепко держимся за руки. Возможно, у нас будет больше шансов в схватке, если мы отпустим друг друга, но никто не хочет этого делать.

Туман клубится, надвигаясь. Существо мчится обратно к нам. «О, – думаю я. – Оно изучает местность, прежде чем нападать».

– Что-то спускается, – выдыхает Фрици сдавленным голосом. Я оглядываюсь, смотря поверх головы Фрици, и вижу что-то еще, покачивающееся и извивающееся в тумане, будто парусник в воде.

Я разворачиваюсь и, шатаясь, отступаю, задыхаясь от ужаса. Быстро движущаяся, противоестественно большая фигура существа, которое мчалось к нам, теперь здесь. Оно передо мной.

То, что я принял за волосы, оказывается белым с рыжевато-коричневыми вкраплениями мехом, ниспадающим по чудовищному черепу. Существо наблюдает за мной желтыми глазами с черными зрачками. Его нижняя челюсть шире верхней, будто нижние зубы удалили, непропорционально растянули окровавленную челюсть, а затем пришили обратно к черепу. Длинный оранжево-черный язык вываливается из кривого рта, вонючая слюна, от которой идет пар, смешивается с густым туманом.

Существо тяжело дышит, наблюдая за мной, его желтые глазищи прищурены. Его грудная клетка вздымается, и только теперь я замечаю рога – их шесть. Два из них длинные и прямые, как у молодой косули, они торчат из острого, покрытого шерстью лба. Еще два рога изгибаются, как бараньи, вокруг висячих ушей. И есть еще пара острых, как лезвия косы, рогов, торчащих из затылка.

Его передние лапы вытянуты вперед и опущены, как две заточенные трости, которые помогают этому ужасному зверю держаться прямо. Существо наблюдает за мной, тяжело дыша, его тело раскачивается, острые концы передних лап постукивают, чтобы не вонзаться глубоко в землю.

Но самым жутким кажется то, что зубы существа выглядят как человеческие. Зубы у монстра должны быть с клыками, как у медведя, или хотя бы заостренными, как у козла. Они должны быть черными или окровавленными, с пеной, но не такими обычными. Выступающая нижняя челюсть твари усеяна ровными белыми и квадратными зубами. Я невольно провожу языком по своим зубам.

Существо передразнивает меня, высовывая длинный, похожий на змеиный оранжевый язык, который скользит во рту, словно показывая, насколько отлично от меня это существо во всем, кроме зубов.

Монстр пускает слюни, его язык вываливается наружу, и он издает булькающий звук, пытаясь заговорить.

– Что нам делать? – выдавливаю я, не глядя на Фрици, не в силах отвести глаз от монстра, стоящего в тумане.

– Передо мной двое, сколько их у тебя? – спрашивает она напряженным голосом.

– Один, но он большой. И быстрый.

Я чувствую, как магия Фрици бурлит вокруг и проходит сквозь нас, но существа не нападают. И мы тоже не хотим наносить удар первыми.

– Что они делают? – спрашиваю я сквозь стиснутые зубы. И осмеливаюсь оглянуться. Перед Фрици два монстра, один выглядит как парящая голова, она бледная, призрачная и почти красивая, с преувеличенно женственными чертами лица и белокурыми волосами, которые растворяются в тумане. Другой монстр – невысокий и коренастый, с парой рогов, которые казались бы большими, если бы не располагались на лице, которое, кажется, расплавилось и гротескно вытянулось в длину, сформировав острый подбородок, выступающий, как полумесяц.

– Я думаю… – Фрици сглатывает. – Я думаю, это стражи Перхты.

Я поворачиваюсь, разглядывая того, кто стоит передо мной. Существо покачивается, дергаясь короткими рывками, как боец, готовый нанести удар, но оно не приближается ко мне.

– В конце года некоторые древние ковены празднуют Пертхенлауф[21], – говорит Фрици сдавленным голосом. – Моя мама рассказывала об этом. Жители деревни носят маски, чтобы прогнать зиму.

– Это не просто маски.

– Знаю. – Ее голос срывается. – И сейчас не зима.

Я никогда не слышал о подобной традиции, но как христианин знаю, что во время Великого поста надевают деревянные карнавальные маски, которые должны отпугивать дьявола. И хотя архиепископ осудил эту традицию, некоторые матери все еще рассказывают детям о Крампусе, а отцы надевают страшные маски и притворяются, что крадут своих непослушных детей, в то время как святой Николай дарит подарки хорошим.

Что-то подсказывает, что ни одна маска не сравнится с этими монстрами.

Хотя эти существа и внушают ужас, они все же не нападают. Я тяну Фрици за руку, она понимает, что я имею в виду, и делает шаг вместе со мной, когда мы ступаем влево. Монстры наблюдают за нами, но ничего не делают. Однако они смыкают ряды, образуя полукруг, так что курган оказывается позади нас.

– Они хотят, чтобы мы поднялись на курган? – догадывается Фрици.

– Думаю, да. – Мы делаем еще шаг. Кольцо из монстров сжимается. Мы неуверенно уклоняемся в сторону, и большой зверь с кривой челюстью начинает рычать, пока мы вновь не отступаем к кургану.

– Омела, – говорит Фрици, прижимаясь ко мне. – Они не нападают, потому что омела защищает нас.

Интересно, отличается ли венок Фрици из зеленых листьев и белых ягод от того, что сделала Корнелия. Возможно, Фрици, используя дикую магию, создала что-то, что отделило нас от остальных, или, возможно, монстры уже загнали всех на курган.

Мы отходим на несколько шагов от чудовищ. Земля под ногами неровная, нас ведут вверх по склону.

К группе присоединяются новые твари, и вместе они загоняют нас все выше и выше…

Мы с Фрици оказываемся на самой вершине кургана в окружении более чем дюжины чудовищ.

И тогда земля проваливается, и мы падаем прямо в могилу.