С чем сравнить подвиг людей, чудом добравшихся до спасительной земли и вновь ушедших в океан? Какими словами описать пережитые муки в это беспримерное плавание? Надо ли делать это? Они ушли от погони, как обещал Элькано – талантливый капитан, способный воодушевить умиравших от истощения людей, чья воля и желание дойти до родной земли творили чудеса.

Питаясь рисом и водой, команда «Виктории» 15 августа прошла северо-западнее принадлежавших Португалии Азорских островов. Никто не предложил второй раз попытать счастье во враждебных портах, хотя все были крайне истощены. Каравелла забирала на север, где дул барлавенто – попутный ветер, с помощью которого корабли из западных колоний возвращались в Испанию. Элькано направил разваливающееся судно с непрерывно работающими помпами туда, где ожидал поймать попутные ветры, но через неделю встретил бурю. С 18 по 20 августа под штормовым парусом «Виктория» носилась среди волн, увлекаемая к Европе.

Когда ветер утих, повернули на юго-восток и шли так до 4 сентября, пока не увидели португальский мыс Сан-Висенте. Ничего в мире не могло быть желаннее для моряков этих серых скал. Отсюда взяли круче на юг, в Испанию, и через три дня, в воскресенье 7 сентября, вошли в бухту Сан-Лукар.

Не ищите у Пигафетты описания ужасных дней последних месяцев героической эпопеи. Их нет. Люди отдали все силы и волю борьбе за жизнь судна – свою жизнь.

«В субботу, 6 сентября 1522 года (летописец не учитывает „потерянный“ день), мы вошли в бухту Сан-Лукар, имея на борту 18 человек экипажа, большей частью больных, – что осталось от 60 покинувших Молукку моряков. Некоторые умерли от голода, другие бежали на остров Тимор, прочие были осуждены на смерть за преступления. Начиная с того дня, как вышли из этой бухты (Сан-Лукар), и до возвращения в нее, мы проделали 14 460 лиг, совершили путешествие вокруг света, плывя с востока на запад», – читаем скупые строки.

* * *

Приход «Виктории» в гавань сравним с появлением корабля-призрака, выходца с того света. Эстебан Гомес, угнавший самую крупную каравеллу с запасами продовольствия из патагонского пролива, убедил испанцев в неизбежности гибели экспедиции. И вдруг на горизонте возникают изодранные паруса, вырисовываются очертания знакомого корпуса, загорается золотом победы обнаженная богиня на носу судна. «Покойники» вернулись живыми, привезли полный трюм гвоздики, доступной ранее лишь португальцам. Заросшие до пояса волосами люди, похожие на обтянутые коричневой кожей скелеты, действительно, выглядели покойниками. Они держались тонкими руками за канаты и борта, медленно двигались, с трудом говорили, устало переводили дыхание после нескольких слов, не имели сил радоваться концу трехлетнего пути.

Лодки причалили к «Виктории», привезли любопытных зрителей, не догадавшихся захватить с собой кусок свежего мяса, флягу молодого вина. Люди лезли на палубу, набрасывались с вопросами на моряков, пытались пробраться в капитанскую каюту, где Элькано писал королю Испании, ставшим в их отсутствии императором, единственный дошедший до нас документ, краткий отчет, сохранившийся в трех поздних копиях.

Первое письмо Элькано Карлу V.

«Писано 6 сентября 1522 года в Сан-Лукаре Его Августейшему Величеству.

Почтительно уведомляю Ваше Августейшее Величество, что мы, в числе восемнадцати человек, вернулись на одном из пяти кораблей, посланных Вашим Величеством на поиски островов Пряностей под командой славного памяти капитана Эрнандо де Магальенеса. Дабы скорее оповестить Вас о важнейших событиях плавания, кратко опишу их.

Мы достигли 54 градусов за линией, где дни равны ночам, и нашли там пролив, ведущий в море, лежащее между владениями Вашего Величества и Индией. Он имеет в длину сто лиг.

Мы вошли в это море и плыли на попутном ветре три месяца и двадцать дней, не встречали земли, кроме двух маленьких необитаемых островов. Затем мы достигли архипелага с множеством богатых золотом островов. Там наш капитан Эрнандо де Магальенес погиб со многими друзьями. Из-за потери людей мы не могли плыть дальше; поэтому сожгли один корабль и на двух оставшихся пошли от острова к острову, пока с Божьей помощью через восемь месяцев после смерти капитана не отыскали Молуккские острова, где нагрузили оба корабля гвоздикой.

Почтительно уведомляю Ваше Величество, что на этих островах мы нашли камфару, корицу, гвоздику, жемчуг. Вознамерившись вернуться в Испанию, заметили, что один корабль дал большую течь, и для починки было необходимо разгрузить судно. По этой причине прошло много времени, прежде чем мы приготовились отплыть домой через Яву и Малакку. Мы присягали верно служить Вашему Величеству, если только не помешает смерть, и посему продолжили плавание, дабы с Божьего соизволения доставить Вам весть о вышеупомянутом открытии.

По пути мы побывали на множестве очень богатых островов, в том числе на островах Банда, где цветет мускат и произрастает мускатный орех, на Яве, где родится перец, а также на изобилующем сандаловым деревом Тиморе; на всех этих островах много имбиря. Мы привезли ветки растений с плодами, взятыми на упомянутых островах, дабы показать Вашему Величеству. Кроме того, мы привезли договоры о дружбе со всеми королями и правителями означенных островов, подписанные ими лично, в каковых они отдают себя под высокую руку Вашего Величества.

Когда мы покинули последний остров, то более пяти месяцев поддерживали силы только зерном, рисом, водой и не приближались к земле из-за страха перед португальским королем, разославшим по своим владениям приказ захватить наши корабли, чтобы Ваше Величество не узнало о них.

Во время перехода двадцать два человека умерло от голода. Не имея провизии, мы должны были зайти на остров Зеленого Мыса. Губернатор захватил нашу лодку с тринадцатью людьми, намеревался отправить меня с грузом в Португалию на каравелле, везшей пряности из Калькутта. Он объявил, будто никому, кроме португальцев, не позволено плавать в тех водах, бывать на островах Пряностей, выслал против нас четыре вооруженных корабля. Я и моя команда решили, что смерть лучше португальского плена. Хотя мы намучились и совсем ослабели, денно и нощно стоя у помп, все же с помощью Бога и Присноблаженной Девы Марии продолжили плавание и на исходе третьего года путешествия вошли в гавань Сан-Лукар.

Обращаюсь к Вашему Величеству со смиреной просьбой вызволить из плена долго служивших вам тринадцать человек, потребовать их освобождения, как нужных людей. Их заслуга в том, что мы на деле доказали, – Земля есть шар. Мы поплыли на запад, обошли вокруг нее и вернулись с востока.

Смирено прошу Ваше Величество в признании тяжких трудов, голода, жажды, стужи, жары, которые наши люди терпели на Вашей службе, милостиво споспешествовать их освобождению, приказать выдать им их долю пряностей в грузе, доставленном в Испанию.

Кончая, целую руки и ноги Вашего Величества. Писано на корабле „Виктория“ в Сан-Лукаре утром 6 сентября 1522 года. Капитан Хуан-Себастьян Делькано»[21].

* * *

В письме, датированном по корабельному календарю, имеются неточности, допущенные автором или поздними переписчиками: «Виктория» не была у Малакки, на Яве и Банде. Они лежали в стороне от ее курса. Сведения о них испанцы получили на стоянке у острова Буру.

В одном из списков послание императору заканчивается просьбой ввезти в страну без налогов и пошлин товары, купленные на собственные средства.

* * *

Закончив писать, Элькано отправил гонца в Севилью за помощью и продовольствием. Его родственник Ибаррола, чиновник Торговой палаты, помогший Хуану-Себастьяну устроиться боцманом в экспедицию, получил от баска коротенькую записку и выслал навстречу «Виктории» пятнадцать человек для смены утомленного экипажа. Оставалось пройти 15 лиг до мола в городском предместье Триан, откуда каравеллы уходили в поход.

Каравелла поставила паруса, поплыла по Гвадалквивиру к Севилье. День 8 сентября выдался жарким. С обеда задул прохладный юго-западный ветер, попутный для поднимавшихся по реке судов. У Ла-Оркады, где Гвадалквивир разбивается на рукава, «Виктория» встретила посланную Ибарролой бригантину с командой опытных моряков, знавших русло реки, приведших ее вечером в Триан.

* * *

На пристани собралось много народу. Весть о возвращении корабля пропавшей экспедиции стремительно разнеслась по городу. Первым прибыл в Триан тесть покойного адмирала, Диего Барбоса, с молодым сыном Хайме. Всеми покинутый престарелый алькальд жаждал правды о гибели зятя и мести дезертиру Эстебану Гомесу Вместе с ним у причала ждали одиннадцать семей, чьи отцы, дети, мужья ушли с Магелланом на запад. Лишь одна из них увидела родное лицо Франсишки Родригеша.

Прозвучали приветственные салюты, одиноко ответил пушка «Виктории», корабль причалил к молу. На берег сошли изможденные люди, чьи имена скоро прославят свои города и поселки, кого встретят с почестями, достойными императора. Среди них: четыре баска, три галисийца, два грека, андалузец, кастилец, эстрамадурец, португалец, француз, немец, ломбардиец, лигуриец, уроженец острова Мальорка. Поистине интернациональный экипаж обогнул земной шар.

– Поздравляю тебя, Хуан, – Ибаррола пробрался сквозь толпу к капитану. – Второй день город говорит о тебе! Как вам удалось пересечь два океана без захода в порты?

– Не знаю, – счастливо улыбается Элькано. – Моя мать жива?

– Она чувствует себя прекрасно. Я послал ей весть о твоем возвращении.

– Я не надеялся встретиться с ней.

– Годы летят… – вздыхает родственник. – Мало кто верил в благополучный конец экспедиции.

– «Сан-Антонио» пришел с Земли Святого Креста?

– Давно. Их уже выпустили из тюрьмы. Эстебан возглавит новую экспедицию на запад. Он в большой чести! – посоветовал Ибаррола.

– У нас общее прошлое, – согласился Элькано.

– Ты искупил свой промах, а ему грозят неприятности, если обвинишь в измене.

– Пусть не беспокоится, я не собираюсь затевать склоку.

– Правильно. Это хорошо, – обрадовался чиновник.

– Когда начнете принимать груз?

– Хоть сейчас.

– Зови счетоводов. Мне не терпится покинуть корабль.

Проворный чиновник скрылся в толпе, а на Элькано насел старый алькальд.

– Где погиб мой зять? Что стало с сыном?

– Их кости лежат на Себу, – баск опустил глаза.

– Они сражались с туземцами?

– Да.

– О Боже, за что Ты отнял у меня Дуарте? – Диего воздел худые руки к небу. – Вы видели его смерть?

– Расспросите Пигафетту, – попытался избавиться от старика Элькано. – Они были друзьями.

– Их предали? Заманили в ловушку? – допытывался Барбоса.

– Он все расскажет вам, – капитан искал среди радостной толпы летописца. – Деньги с имуществом сеньора Магеллана и Дуарте хранятся у нотариуса «Тринидада».

– Я не об этом… – обиделся старик. – Когда это произошло?

– Очень давно. Порою мне кажется, будто это свершилось в иной жизни.

– Я привел людей, – вернулся Ибаррола. – Можно начинать?

– Да, – обрадовался Элькано. – Извините, сеньор Барбоса, мне нужно отчитаться перед Торговой палатой.

– Я понимаю. Я хочу с вами встретиться и поговорить.

– Только не сейчас! – заторопился капитан. – Разыщите итальянца, он все знает.

– А вы?

– Я не могу. Я занят.

– Вы бунтовали в Сан-Хулиане? – вспомнил старик.

– Сеньор Мескита сказал вам правду, – Элькано отвернулся от алькальда и хотел уйти, но тот задержал его.

– Отец Антоний жив? – поинтересовался Барбоса.

– Монах умер у берегов Сенегамбии, – сообщил капитан.

* * *

На следующий день, 9 сентября, жители Севильи явились свидетелями необычного шествия. Босые, со свечами в руках, одетые в рубища моряки «Виктории» с капитаном утром направились в трианскую церковь Санта-Мария де ла Виктория, где присягали на верность адмиралу, исповедовались, причащались накануне похода.

Медленно брели люди, похожие на призраки и заросшие волосами, как Иоанн Креститель. Хриплыми голосами распевали псалмы, красными от слез глазами смотрели на толпившийся у дороги народ. Воск стекал со свеч янтарными каплями. Ветер развевал грязные космы, задувал слабенькие желтые огоньки. Звон колоколов адмиралтейской церкви смешивался с криками чаек, карканьем ворон, облюбовавших городское предместье.

Моряки поднялись на паперть, поцеловали холодные серые плиты, вошли внутрь францисканской церкви. На них нахлынули воспоминания, оглушил орган. Перед глазами поплыли золоченые херувимы, множество праздничных огней. Люди упали на колени и молились за упокой душ погибших, за оставшихся с Эспиносой друзей, просили прощения за то, что «ели мясное по пятницам, справляли Пасху в понедельник, просчитавшись на один день», благодарили Деву Марию Победоносную за покровительство и заступничество, за возвращение к алтарю, растеряв по дороге две с половиной сотни товарищей.

Радость и боль звучали под сводами, где раньше в золотистых солнечных лучах отец Антоний зрел ангелов, слышал малиновое пение; где десятки лучших офицеров молили Бога о славе и почестях; где матросы и солдаты с женами и детьми надеялись на скорое возвращение.

«Возрадуйся, Господи!» – как прежде звенели детские голоса, и слезы застилали глаза моряков. «Возрадуйся, Господи! – повторял Элькано. – Возрадуйся вместе с нами! Мы нашли пролив, искомый тридцать лет, воздвигли кресты на новых землях, привезли Тебе золото и благовония, крестили тысячи язычников, приобщили к вере множество островов. Твоя власть над миром расширилась, но мы положили ей предел, узнали границы морей и океанов. Возрадуйся, Господи!»

С болью в душе Пигафетта слушает орган. Милые сердцу друзья погибли, легли в землю и волны на трудном пути. С ним нет сподвижников Магеллана, способствовавших выходу эскадры в океан. Барбоса, Серран, Карвальо, Сан-Мартин, Кристобаль Рабело, отец Антоний… Кому досталась слава? Мятежнику, чуть не погубившему предприятие! Судьба несправедлива к памяти людей, но он, Пигафетта, отправится ко двору, поведает императору обо всем.

Льется музыка, тают под куполом голоса, потрескивают жаркие свечи. Жизнь проходит перед людьми в воспоминаниях, отдельными словами и фразами, воспроизведенными памятью. Кажется, слышен с амвона старческий голос епископа, напутствовавшего команды, освящавшего знамена и вымпела. Вздрагивает Альбо, услышав клятву сотен голосов, связанных единой верой, единым порывом. Видит рядом Магеллана, Картахену, Мескиту Гомеса, де ла Рейну, Антония… Как они стали врагами? Почему Господь допустил раскола флотилии, пролития испанской крови на чужих берегах? Разве общее дело не связало их?

«Возрадуйся, Господи!» – слышится отовсюду, словно убранство церкви вторит певчим, восхваляет подвиг восемнадцати человек. Прихожане с любопытством смотрят на распростертые на полу тела моряков. В них кроется тайна человеческих страданий, неведомый мир южных островов. Многое рассказали бы они о пережитых годах, о смерти друзей посреди океана. Судьба соединила их, сделала похожими друг на друга. Шепчет молитву седой Эрнандес, а ведь ему только под пятьдесят; с ним Аратья и Сибулета, не достигшие двадцати лет. Многое накопилось у них на душе, если так страстно и самозабвенно совершают паломничество.

Из церкви Санта-Мария де ла Виктория суровая процессия направилась в город в соборную часовню Санта-Мария де Антигуа. Люди почтительно расступались перед моряками, шептали вслед молитвы, творили крестное знамение. Празднично светило солнце, расплескивало осенний жар на пыльные улицы. Всюду воздвигались каменные дома, украшались дворцы и церкви. Поступавшее из Мексики золото Эрнана Кортеса возрождало древнюю Севилью. Сверкавшие стеклом и позолотой богатые экипажи заполнили шумные площади. Бегали по улицам мальчишки, кричали ослики, весело переговаривались женщины.

Погруженные в нерадостные думы, моряки шли с опущенными головами, прикрывали огоньки свечей. Не только исполнение обета отгородило их от жизни – человеку трудно после многомесячного одиночества почувствовать себя частицей общества.

– Кто это? – спрашивали прохожие. – За какие грехи наложили на себя покаяние?

– Это вернувшиеся из Индий моряки, – поясняли богомольцы, увязавшиеся за процессией из пригородной церкви. – Они обошли вокруг Земли, привезли полный трюм гвоздики!

– Повезло им! – завидовали одни.

– Несчастные! – жалели другие.

– Кто капитан?

– Вон тот – невысокий, черноволосый, громче всех распевающий псалмы.

– Как его имя?

– Не знаю. Он уходил простым офицером.

– Это матросы португальца, зятя нашего алькальда, – вспоминали третьи.

– Говорят, Магеллана убили за предательство императора.

– Кто говорит?

– Вчера слышал на пристани. Они замаливают этот грех.

– Они питались человеческим мясом. Это страшнее убийства!

– Ты бы на их месте тоже ел мертвечину, – слышались разговоры в толпе.

– Святая инквизиция разберется, – обещали в ответ.

– Посмотрите, тот еле ноги волочит… Оперся на плечи товарищей. Недолго осталось бедняге мучиться.

– Господь простит им, если привел к родным берегам.

Моряки миновали площадь, скрылись в часовне, где возблагодарили Деву Марию Древности за спасение, покаялись, причастились.

Звучали перед образом слова, заготовленные бессонными ночами в сыром, холодном кубрике или на растрескавшейся от жары палубе под мерцающими чужими звездами. Но чем больше хотелось сказать, тем меньше сохранилось слов, ушедших со страданиями и слезами. Путешественники опускались на колени и плакали, не стыдясь, что их боль услышат посторонние люди, смотревшие на моряков как на забавное шествие, коими переполнялись города Испании. Только тот, кто голодал и умирал в колониях, сходил с ума под палящими лучами тропического солнца во время многодневных штилей, тонул на разваливающихся кораблях, терял друзей и близких, мог понять, что чувствовали вырвавшиеся на свободу смертники.

Ударил колокол. Над городом поплыла заунывная песня памяти погибших в экспедиции сеньора Фернандеса де Магелланеса.

* * *

Команда «Виктории» отдала дань Богу, очистила души, занялась восстановлением физических сил. Таверна Триана манила забытыми деликатесами. В глиняных мисках плотные женщины разносили кальдо гальего – горячий суп из капусты, обжаренной в смальце или оливковом масле. В чугунных котлах шипели кальос – мелко нарубленные потроха с маслом и чесноком. Лакон кон грелос – свиные ножки с пахучими листьями молодого турнепса грудой лежали на желтых латунных подносах. Пульпо – вареный кальмар, дразнил голодные желудки. Это изобилие заливалось молодым и старым вином, в зависимости от вкусов и привычек моряков.

Многое они рассказывали новым приятелям, готовым угостить в обмен на индийские чудеса. Ужасные крылатые птицы носились над пьяными головами. Морские змеи зубами скребли форштевень. Прекрасные амазонки хором зазывали долгожданных путешественников. А уж как хороша жизнь на Молукках, словами не сказать. Тут лишь понятные любому матросу мычания с непристойными жестами. Вспоминали не только чудеса. Говорили о мятеже, о распрях офицеров, обо всем, что приходило в затуманенные вином головы. Одни слушали и смеялись, другие запоминали и передавали знакомым, пока сплетни не достигли ушей королевских чиновников, посылавших их своим начальникам.

Служащие Торговой палаты дотошно принимали груз, троекратно взвешивали каждую корзину, каждую щепоть гвоздики. Рылись в счетных книгах, допрашивали капитана, почему не совпадает вес, заходил ли за островом Сантьяго еще куда-нибудь? Почему «Виктория» поплыла по Гвадалквивиру к Севилье без представителей Торговой палаты? Элькано устал отвечать на унизительные вопросы. Баск собрал всю свою волю, чтобы не разругаться со счетоводами, не желавшими понять, что на Тидоре закупили сырую гвоздику, которая за прошедшие месяцы подсохла, стала легче. Винить чиновников не следовало. На королевских кораблях всегда существовали воровство и сокрытие груза. Было бы странным, если бы казначеи поверили в особую честность капитана. Элькано понимал это, старался с достоинством выйти из нового испытания.

После окончательных подсчетов и промеров определили общую стоимость груза— 8 751 125 (восемь миллионов семьсот пятьдесят одна тысяча сто двадцать пять) мораведи, позволившую покрыть издержки подготовки флотилии и получить чистую прибыль в размере 346 212 мораведи. Подгнивший груз одного корабля возместил все затраты королевской казны и пайщиков Торговой палаты. На доход от предприятия можно было купить три новых корабля! А ведь вскоре ожидали прибытия Эспиносы с крупной партией груза. Было от чего потерять голову знаменитым коммерсантам, поторопиться с организацией второй экспедиции.

Главную часть пряностей переправили в Антверпен, где выгодно продали. Остальная гвоздика разошлась в стране по мелким перекупщикам. Члены экипажа «Виктории» получили причитавшуюся им долю, составившую у капитана 22 арробы 16 фунтов, то есть всего 564 фунта, достаточную для безбедного существования на протяжении нескольких лет.

13 сентября Карл продиктовал ответ на письмо Элькано, предложил выбрать двух самых надежных помощников и явиться с ними ко двору. Капитан взял с собой Франсиско Альбо и Эрнандо Бустаменте. Выбор пал на них не случайно. Штурман показал себя прекрасным навигатором, пользовавшимся уважением экипажа; цирюльник выделился среди моряков в период пятимесячного перехода от Молукк до Испании. По неизвестным причинам между Элькано и Пигафеттой не сложились дружественные отношения, летописец намеревался самостоятельно отправиться в Вальядолид.

В двадцатых числах сентября команда «Виктории» получила расчет, собралась на прощальный ужин.

* * *

Расходы на поездку Элькано в Вальядолид взяла на себя Торговая палата, заинтересованная в эксплуатации Молуккских островов. Моряков одели для приема, снабдили деньгами. Дорога в Вальядолид лежала через севильские персиковые рощи и сухую кастильскую равнину – льянуру.

За две недели до получения письма от Элькано, Карл V 26 августа 1522 года официально сделал этот город своей резиденцией. Не успели закончиться торжества по такому случаю, как подоспело сообщение о завершении экспедиции, способное принести славу любому монарху Европы. Император ликовал, спешил воздать должное капитану «Виктории». Представился случай показать иностранным представителям в Вальядолиде силу королевского флота.

Моряки прошли по камням площади Сан-Пабло, вошли во дворец, где их провели в патио с изящными колоннами и розами в майоликовых горшках. Император отдыхал на воздухе в мягком кожаном кресле. Это был уже не тот молодой человек, который с интересом слушал Магеллана и разглядывал татуировку Энрике. Годы повлияли на характер императора, он научился повелевать. Перед ним стоял секретарь.

– Сеньор капитан Хуан-Себастьян де Элькано со штурманом и цирюльником «Виктории», вернувшейся из кругосветного путешествия! – низко склонил голову перед Габсбургом сопровождавший моряков придворный.

Император величественно протянул руку для поцелуев.

– Встаньте! – велел он гостям, остававшимся после приветствия на коленях. – Расскажите, сеньор капитан, о походе к островам Пряностей.

Взволнованный Элькано начал сбивчиво повторять содержание своего краткого отчета. Император терпеливо слушал тяжелую речь, разглядывал оробевших моряков. Секретарь морщился, будто несвязная речь баска доставляла ему мучения.

– Достаточно, – махнул рукой Габсбург, оттопырив верхнюю губу, словно собирался фыркнуть от неудовольствия. – Вы успеете поведать о деталях похода. Скажите лучше, они находятся в португальской зоне?

– Нет, Ваше Величество! – осмелел баск. – Молуккские острова должны принадлежать Испании. Мы первыми посетили их.

– Я слышал, там жили португальцы, – возразил император.

– Они были частными лицами. Последний из них приплывет в Севилью с сеньором Эспиносой. Ди Лороза мечтает стать вашим подданным.

– Это хорошо, – похвалил Карл разумный поступок португальца. – Значит, вы не видите причин, по которым Жуан может потребовать их себе?

– Да, Ваше Величество.

– До меня дошли сведения, будто покойный капитан-генерал совершал поступки, противные нашему интересу? Так ли это на самом деле?

Элькано поднял глаза и увидел за спиной императора пожилого секретаря, слегка кивавшего головой, как бы подтверждавшего слова Карла. Растерявшись и не зная, что сказать, баск посмотрел на товарищей.

– О да, Ваше Величество, – ответил за капитана Бустаменте. – Иногда он руководствовался низменными побуждениями.

Император удовлетворенно покачал головой, словно подтвердились известные факты.

– Магеллан совершал поступки, противоречившие интересам Испании. Из-за него мы чуть не погибли на острове Себу, – говорил цирюльник.

– Капитан-генерал действовал по заданию португальцев?

– Не думаю, – промолвил Элькано, опасаясь слов Бустаменте. – Хотя он часто единолично принимал решения, вредившие предприятию, – уменьшил обвинение баск.

Император понял оплошность и сделал вид, будто забыл последний вопрос.

– Сеньор Магеллан раздавал казенные вещи, как ему вздумается… – подтвердил цирюльник. – Был груб с нами, бил провинившихся палкой.

– Вы подтвердите это под присягой?

– Да, Ваше Величество, – заверил Бустаменте.

– А вы? – Карл обратился к Альбо.

– Готов признать факты нарушения соглашения, – потупился штурман, стараясь не глядеть на капитана.

– Что вы хотите получить за оказанные нам услуги?

– Вашей милости… – скромно произнес баск, не осмеливаясь попросить что-нибудь определенное.

– И все же? – улыбнулся Карл.

– Дворянского звания, – не растерялся цирюльник.

– Я сам посвящу вас в рыцари, – пообещал Габсбург. – Еще?

– Назначить пенсии, – добавил Бустаменте.

– Мы подумаем над этим, – Карл посмотрел на секретаря. Тот утвердительно кивнул, дал понять, что сложности не возникнут. – Дабы прекратить сплетни относительно вашей экспедиции, мы назначили следственную комиссию, – продолжал император. – Она опросит вернувшихся моряков, снимет или подтвердит вину сеньора Магеллана. Вам предстоит дать показания. Надеюсь, они не будут противоречить сказанному сегодня. Отдыхайте во дворце, принимайте участие в наших развлечениях.

Склонившись перед императором, моряки удалились.

– Вам будет нелегко доказать «незаконность» претензий наследников Магеллана, – сказал Карл помощнику, когда шаги смолкли под колоннадой патио. – Никто не может представить явных доказательств его «вины», а защитники найдутся. Велите выпустить из-под стражи Мескиту, он довольно пострадал за свою преданность португальцу.

– Как быть с Эстебаном Гомесом? – спросил секретарь. – Наказать за дезертирство?

– Зачем? – пожал плечами король. – Пусть исчезнет на время, а когда страсти вокруг возвращения «Виктории» улягутся, найдите способ использовать знания и опыт этого капитана.

– Мескита с Барбосой отомстят ему, – высказал опасение секретарь.

– Если бы алькальд был в силах это сделать, то давно бы убил предателя, – усмехнулся Габсбург. – Эстебан Гомес им не по зубам.

– Как поступить с этими… – секретарь запнулся, кивнул в сторону ушедших моряков. – Вы же понимаете, потом они запросят больше.

– Велите Торговой палате выплатить капитану пятьсот золотых дукатов, кормчему и цирюльнику – по пятьдесят тысяч мораведи. Отдайте четвертую часть моей прибыли в их грузе прочим морякам. Этого будет достаточно.

– Несомненно, – одобрил решение секретарь.

* * *

Пигафетта старался склонить императора на сторону покойного адмирала. Итальянец не разумел игры, затеянной придворными вокруг огромного наследства Магеллана. Карл с сановниками не собирался отдавать алькальду земли, должности и доходы, обещанные зятю накануне экспедиции. Диего Барбоса остался в одиночестве. Брат Магеллана, Дьогу де Соуза, и сестра Тереза, запуганные португальским королем Мануэлом, приказавшим разбить герб Магальяншей, украшавший дорогу в родовое имение в Саброзе, не поддержали требований родственника.

Карл милостиво встретил Пигафетту, долго с ним беседовал, принял в подарок поистине бесценную вещь – летопись экспедиции, по словам Антонио, «содержавшую описание всего, что происходило изо дня в день на протяжении нашего плавания». Дар бесследно исчез в архивах или был уничтожен, чтобы скрыть преступления врагов Магеллана, не дать наследникам адмирала воспользоваться документом.

Памятная марка в честь первого кругосветного плавания с изображением „Виктории“ и портретом Элькано.

Испания, 1976 г.

Итальянца щедро наградили, снабдили рекомендательными письмами к монархам Европы, дабы он, сам того не сознавая, возвеличил славу испанского флота, защитил финансовые интересы Карла. Пигафетта никогда не высказывался отрицательно о пребывании в Вальядолиде и встречах с императором, именовал его «Священнейшим Величеством». Антонио не желал присутствовать на чествовании Элькано, которого не любил, но уважал и не позволял себе выпадов против него, покинул столицу, отправился в Лиссабон к Жуану III, сменившему на троне Мануэла. Император принял деятельное участие в торжествах, выгодно совпавших с образованием резиденции в Вальядолиде. Посвятил в рыцари товарищей баска, дал им гербы.

Историк Овьедо, друживший с прославленным капитаном, утверждает, будто Элькано уже имел герб, который дополнили новыми атрибутами: к золотому замку на красном поле присоединили две скрещенные веточки корицы, три мускатных ореха, двенадцать гвоздик. Висевший над замком рыцарский шлем приподняли и поместили глобус с лентой девиза: «Первый обошел вокруг меня». Щит с гербом поддерживали правители Индий в коронах, другой рукой каждый из них держал ветку пряностей.

Элькано просил Карла дать ему орден Святого Иакова, но император отказал. Не получил баск и управление фортами на островах, щедрые пенсии родственникам, командование флотилией и прочее, о чем вспомнил через неделю после беседы во дворце. Единовременное пособие, в 500 золотых дукатов, указом императора преобразовали в ежегодную пенсию.

В средине сентября собралась комиссия и начала дознание по делу Магеллана. Свидетелям предъявили заранее приготовленные опросные листы, на которые каждый отвечал отдельно от друзей, однако исключить наличие сговора не удалось. Комиссия выявила «злоупотребления» командующего, пыталась узнать, не спрятал ли Элькано по дороге часть груза?

22 октября по приказу Карла документы флотилии, хранившиеся на «Виктории» и в Торговой палате, дневниковые записи участников похода, простые заметки передали комиссии и секретарю императора Самано. С тех пор их никто не видел, как и оригинала летописи Пигафетты.

Комиссия сняла с баска обвинение в воровстве корицы, но не дала ответа: виновен ли покойный адмирал в государственной измене? Сам факт расследования позволил чиновникам затянуть решение вопроса о наследстве.