Преодолевая противные ветры, «Тринидад» уклонялся на север. К 11 июня каравелла достигла 43 градуса северной широты, прошла вдоль побережья Японии до северной оконечности крупного острова Хоккайдо. Как близко или далеко лежала земля, сказать трудно. Вероятно, судно находилось между 150 и 160 градусами восточной долготы, при восточных штормовых ветрах могло за несколько дней доплыть до Японии. Сбылась бы мечта Христофора Колумба, и люди не погибли. Опять это – «Если бы…»

Гонсало Эспиноса и единственный оставшийся в живых штурман Леон Панкальдо не знали своих точных координат, вряд ли полагали, будто, отдавшись на волю ветра и волн, достигнут берегов Сипанго. Дорога в Японию казалась им далекой, а в испанские колонии в Новом Свете – близкой. Шла изнурительная борьба за жизнь, сражение с океаном.

Хотя червей в покойнике не обнаружили, люди считали корабль проклятым Господом, породившим дьявольских тварей. Не проходило дня, чтобы за борт не сбрасывали очередную жертву. Голод и цинга убивали моряков. На палубе и в трюме лежали полуживые гниющие тела. Запах смерти смешался с гвоздикой.

У 43 градуса каравелла попала в шторм. После Хальмахеры «Тринидад» столкнулся с сильными встречными ветрами, не предвещавшими ничего хорошего. Более месяца моряки смотрели на горизонт с низкими серыми тучами в ожидании бури или проблесков солнца. Хмурая погода держалась изо дня в день, соответствовала охватившим моряков чувствам страха и отчаяния.

Накапливаемая неделями энергия вырвалась наружу, обрушилась на корабли. Все вокруг почернело и загудело. Поднялись огромные волны. Ураган опустошил палубу, смел за борт и переломал все, что было возможно. Паруса лопнули, как мыльные пузыри. Мачты с треском полетели в воду. Палубные надстройки на носу и корме развалились. Уцелела только треснувшая в двух местах грот-мачта. От чрезмерного крена горохом посыпались за борт пушки, дрова, корзины с грузом, навигационные приборы из ящика на деке. У людей не было сил бороться со стихией, пытаться укрепить мачту, поставить штормовой клочок паруса и пойти по ветру, чтобы предохранить от развала корпус судна, принимавший удары волн. Отмучившись, истомившись телом и духом, половина команды в саванах и без них ушла на дно.

Двенадцать дней свирепствовал шторм, таскал из стороны в сторону плавучий гроб, не позволял выбраться из трюма, выкинуть смердящие трупы. Двенадцать дней ужаса, когда каждую минуту волна грозила перевернуть каравеллу, захлестнуть, переломить на гребне пополам. Двенадцать дней болтанки и страха. Или страха уже не было, лишь тупое равнодушие с ожиданием неминуемой смерти?

Когда ветер утих и волны сделались меньше, Эспиноса с Панкальдо вышли на палубу. Жуткая картина разорения потрясла моряков. Капитан с кормчим молча стояли у единственной мачты, слушали стон и завывания ветра, подавляли в душе желание кинуться за борт от низкого непрерывного гула в ушах, вызывавшего страх, потребность бежать и кричать. Полузатопленное судно с полным трюмом воды покачивалось под ногами.

Мышиное небо нависло над головой. Под застывшим сумрачным сводом бушевал океан, показавшийся при первом знакомстве тихим и мирным. Что-то неестественное было в противостоянии мертвого бесцветного неба и клокочущей воды, менявшей краски от белой пены, до сине-зеленых оснований валов. Брызги фонтанами поднимались от бортов, падали на палубу.

– Господи, почему мы не утонули? За что Ты терзаешь нас? – воздев руки к небу вскричал Панкальдо. – Настанет ли конец нашим мучениям, или чаша сия еще не выпита до дна? Посмотри на нас! Мы потеряли все, что имели. У нас нет сил добраться до дома. Сколько способен вынести человек? – с болью и отчаянием кричал он в мутное небо. Слезы текли по щекам.

– Прекрати, Леон, – командир обнял его за плечи. – Не богохульствуй! Мы живы. Всевышний смилостивился над нами. Теперь все зависит от нас!

– Ты смеешься надо мной. Что мы можем сделать?

– Выкачаем воду, починим мачту, пойдем к земле.

– Нас двадцать пять человек, из них свыше дюжины больны. Кто выкачает воду, починит мачту?

– Я, ты и еще пятеро моряков, способных стоять на ногах.

– Слишком мало для такой работы.

– Мы справимся.

– Ты не представляешь, сколько надо труда, чтобы заставить корабль слушаться руля!

– Теперь знаю. Но мы сделаем это. Лучше умереть за работой, чем покориться судьбе.

Из трюма высунулся капеллан и пропел слабым голосом:

– Слава Отцу, Сыну и Святому Духу! Аминь.

– Видишь, нас уже трое, – указал альгвасил на священника.

– Рад видеть вас живым и здоровым! – капеллан приветствовал Эспиносу. – Ты, Леон, не подох? Ох, Дева Мария! Она неравнодушна к итальянцам! За что вас любят женщины?

– Кто с тобой внизу? – нетерпеливо спросил капитан.

– Мафра, Ганс, Глухой, Санчо…

– Где Виго, ди Лороза? Живы?

– Черви не берут их. Они сами съедят, кого угодно. Хотят обглодать нотариуса.

– Что ты говоришь, старик?

– Спросите немца, если не верите.

– Это грех! – ужаснулся Эспиноса.

– Да, – согласился священник. – Поэтому они ушли от нас.

– Как остальные? Много больных?

– Живут помаленьку…

– Слава Тебе, Господи! – воскликнул капитан.

– Далеко еще до наших колоний? – улыбнулся старик.

– Ты думал, Господь выбросит нас к материку?

– Кто знает… Иногда праведников относило к земле. В Священном Писании есть примеры. Вспомним Иону, просидевшего три дня и три ночи в чреве кита, а потом очутившегося на берегу.

– Я не знаю, где мы сейчас находимся, но думаю, – посреди океана, – сообщил Эспиноса.

– О Боже, – вздохнул старик, – я в этом не сомневался. Куда теперь поплывем?

– Куда ближе… – ответил командир.

– Возвращаемся на Тидоре? – догадался старик.

– Да.

– Может, в колонии?

– С поломанной мачтой против ветра не пройти, – заявил Леон. – Надо плыть по волне в Сипанго, Катай или назад на Молукки.

– Лучше на Молукки, – посоветовал старик. – Хватит нам приключений… Неизвестно, как встретят в Сипанго!

– Зови всех, способных держаться на ногах, – велел капитан. – Пора приниматься за работу.

Заскрипели рукояти насосов, застучали молотки. Первым делом починили настил верхних палуб в носу и корме, развороченных упавшими мачтами, чтобы вода не попадала внутрь корпуса. Затем начали крепить треснувшую грот-мачту, кроить из порванных полотнищ парус. Много ли способна сделать дюжина утомленных штормом голодных моряков?

А ведь надо непрерывно откачивать воду, конопатить просачивающиеся швы. Носится по ветру судно день, второй, третий…

Но вот ванты закреплены, натянуты штаги. Полез по мачте рей с серым полосатым парусом, с остатками потемневшего креста Иакова, с обрывком фразы «Это наш…», вторую часть – «…образ благоприятной судьбы» унесло в море вместе с мечтами пробиться к берегам Центральной Америки. Заполоскался на ветру грот, брасы и шкоты стянули его концы, напряглись ванты – «Тринидад» грузно развернулся, пошел под углом к волне в бакштаг на юго-запад.

Болели и умирали люди. Круглосуточно работали насосы. Вахты меняли друг друга. Утративший голос корабль, потерявший колокол, грузно переваливался с волны на волну, стонал, скрипел обшивкой, как измученный ранами ветеран на жестком тюфяке. Офицеры, матросы, солдаты, канониры – все делали одинаковую работу, пока хватало сил, пока не валились с ног от усталости. Смолкли разговоры о деньгах, о долях в грузе, думали о жизни, о том, как дойти до земли, получить продукты.

Хотя каравелла изменила курс на противоположный и ветер способствовал движению, плыли очень медленно, преодолевали сопротивление волн, однако не выбросили часть груза. Так велико было чувство обязанности беречь королевское добро, пусть подмоченное и подгнившее, но занесенное в счетные книги, за которое предстояло держать ответ перед чиновниками, даже если выживут несколько человек.

* * *

7 июня «Виктория» добралась до экватора. На корабле заканчивалось продовольствие. Испанцы проплыли без захода в порты в полтора раза больше дней, чем при переходе через Тихий океан. Опять в пищу подмешивали опилки, варили на медленном огне кусочки мелко нарезанной кожи. Выловили и съели крыс. Пигаффетта не говорит о людоедстве, но оно имело место на корабле, было обычным явлением тех лет даже в сухопутной армии завоевателей Нового Света. О случаях каннибализма писали Филипп фон Гуттен, Падре Агуадо, Франсиско Рондон, Исаак Пардо и многие другие свидетели печальных событий. Поэтому не удивительно, что самые драматические события экспедиции Магеллана не отражены на страницах дневника итальянца. Вероятно, он стеснялся писать о них или не любил Элькано. Плаванию через Индийский океан и вдоль Африки до экватора отведено несколько строк. Каждая из них пропитана кровью. «За короткое время[20], – сообщает ломбардиец, – умер двадцать один человек». Двадцать один человек из пятидесяти, покинувших Молукки – почти половина команды!

В последние дни отец Антоний совсем обессилил, лежал на подстилке в кубрике, часами изучал почерневшие от сырости доски над головой, либо, вынесенный на палубу, жмурился от яркого солнца, закрывал глаза, дремал, вдыхал слабой грудью соленый воздух. Звездными ночами священник глядел в небо, отражавшееся в его глазах, сохранявших ясность и боль страданий. Он искал последние слова, волновавшие его всю короткую и трудную жизнь. Искал в любимой книге Божьего бытия, постаревшей и сгнившей, как его тело. Ждал услышать от умиравших моряков, среди предсмертного хрипа, бессвязного бормотания. Или во сне от ангелов, спускавшихся с небес и взмахами белоснежных крыльев прогонявших жар с больного лица.

В такие моменты он слышал наполнявшую мир музыку, видел закрытыми глазами свет, скрывавший очертания святых посланников, образующий нечто единое, неповторимое, торжественное и радостное. Это нечто заполняло искрами, пятнами, переливами все вокруг, сливалось с музыкой. Наверное, это было сущностью Бога. Почему же в это время исчезали слова и мысли, оставляли место чувствам? Чувственность – есть проявление язычества. Разве Антоний не боролся с ним всю жизнь? Неужели в последний момент ему будет дано понять то, что перечеркнет ежедневные труды умерщвления плоти? Понять, когда уже нет дороги назад.

– Смертью смерть поправ, – иногда тихо говорил францисканец, ведя бесконечный разговор с самим собою.

Люди оборачивались к нему. Он погружался в раздумья, не замечал их, слушал недоступное другим.

– Смертью смерть поправ… – вздыхал Антоний, шевелил обескровленными губами.

Пигафетта с грустью наблюдал за угасанием жизни в тщедушном теле друга. Он был не в силах помочь ему, облегчить страдания. Впрочем, телесные муки остались позади, вытянули с собою остатки жизненных сил. Вздрагивая от неожиданного упоминания о смерти, летописец смотрел на капеллана, думал о том, что именно эти слова Антоний искал всю жизнь, хотя знал с детства. Ломбардиец брал руку друга и сидел рядом с ним.

– Спасибо тебе… – слабым голосом сказал францисканец, открыл глаза, ласково поглядел на летописца.

– Молчи! – встревожился итальянец, что вынуждает священника делать лишние усилия. – Я посижу с тобой.

– Сегодня хорошая ночь, – ответил монах. – Где мы?

– Прошли экватор.

– Скоро будете дома, – удовлетворенно промолвил капеллан. – Господь поможет вам. Теперь я точно знаю…

Пигафетта хотел спросить, почему теперь он знает это точно, но не решился, подумал, будто приятелю тяжело говорить.

– Да, точно, – повторил тот. – Господь – это вечная животворящая сила. В этом заключается Его сущность. Раньше мне казалось, будто чем дальше уходишь от жизни, тем ближе становишься к Богу. Я ошибался. Животворящая сила не любит бесплодных аскетов. Это противоестественно для нее. Она помогает созидателям. Я понял невероятную истину: Бог ближе к распутному Карвальо, чем к моим братьям по ордену. Они молились Всевышнему, а Жуан открывал острова, вел корабли во славу Христа!

– Но как же заповеди: не убий, не прелюбодействуй, не пожелай добра соседа своего?.. – не поверил итальянец.

– Грешить нельзя, – подтвердил Антоний, – но это не главное. Человек должен всю жизнь творить. Так он приближается к Богу. Не постом и молитвой, а добрыми делами.

– Ты всегда говорил иное.

– Я не знал, ради чего мы живем. Теперь знаю. Жизнь имеет смысл, если человек идет дальше других и в этом стремлении подступает к Господу. Подлинное счастье заключается в слиянии творца и Духа, создавшего Вселенную, когда ты и Он – едины. Наверное, это ощущение соотносится с понятием Рая. Не с деревьями и травой, а спокойствием, удовлетворением от содеянного на земле.

– Ты говоришь ужасные вещи, – испугался Пигафетта.

– Они просты и понятны.

– Они противоречат отцам Церкви.

– Возможно… Но разве земные Ад и Рай не язычество?

– Мне трудно судить об этом.

– Когда-нибудь ты все поймешь. Людям тяжело познать простые вещи, хотя давно сказано: «Смертью смерть поправ!»

– Это твои «последние слова»?

– Ты был прав, говоря, что их нет или они у каждого свои. Я нашел свои, но пока жив – они не последние.

– Ты произносил их сотни раз перед алтарем.

– Я думал, они относятся к Иисусу Христу.

– Разве не так?

– В них смысл жизни для всех. Сеньор Магеллан погиб, но люди не забудут его. Умерев, он попрал собственную смерть, ушел в вечность. Пролив или Тихое море назовут его именем. Это деяние принадлежит всем морякам. Правильнее будет назвать проход именем экспедиции Магеллана. Каждый матрос внес лепту в общее дело, достоин этого. Все погибшие своими смертями попрали смерть, придвинулись к Богу. Мне легко умирать… Если люди забудут наши имена, для вечности мы будем живы, как первые обошедшие вокруг Земли. Участие в подвиге сделало наши души бессмертными. Мы творили историю человечества. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Это странно слышать от тебя. Я ждал покаяний в грехах, молитв, просьб сделать вклады за упокой души.

– Сейчас не время на мелочи. Господь осудит меня по делам, а не по количеству псалмов. Надо успеть понять, что сказать Всевышнему в великий момент. Я скажу Ему о вас. Это будет мое последнее доброе дело.

– Неужели люди не напугали тебя мерзостью? – удивился Пигафетта. – Ты все простил им?

– Надо уметь видеть главное. Ты проклял меня на Себу, когда я не встал на защиту Серрана, не задержал Эспиносу с Карвальо, уводивших корабли в море.

– Мне стыдно вспомнить об этом.

– Мы бы погибли тогда, и дело Господа не свершилось. Это был бы величайший грех! Я мог после смерти сеньора Магеллана попытаться удержать моряков от блуда, но это привело бы к мятежу. Кто подавил бы его без капитан-генерала? Господь насылал на нас козни Дьявола, испытывал нашу силу. Мы могли бы многое сделать иначе, да неизвестно, чем бы все кончилось. Раньше я легко судил людей, сейчас не берусь. Главное мы сделали. Дальше каждый ответит за свои поступки.

– Пожалуй, ты прав: сейчас не время вспоминать обиды, – согласился летописец. – Мне будет тяжело без тебя.

– Возьми мою Библию, – предложил Антоний. – Больше она мне не понадобится. Когда тебе станет трудно, перечитывай ее!

– Но ведь ты говорил…

– Для меня уже все – мелочи, – повторил францисканец, – а для тебя нет. До болезни я видел себя царем Соломоном, мудрым Екклесиастом, праведным Иовом, а теперь – одним из вас, не лучше и не хуже. На меня даже холста не осталось.

– Не думай об этом! – воскликнул товарищ. – Я сделаю все, что смогу.

– Спасибо, но мне все равно: в саване идти на дно или без него, ибо души моей в нем не будет.

* * *

Ночью отец Антоний незаметно затих. Утром его нашли лежащим на спине с широко открытыми глазами, устремленными на наполненные ветром паруса с огромным крестом святого Якова. На теле монаха в ладанке со святыми мощами хранился обломок алой коралловой веточки из лиссабонского дома покойного адмирала.

* * *

В средине месяца у четырнадцатого градуса северной широты положение на «Виктории» стало катастрофическим. Доедали последнее продовольствие, перемешивали с опилками и древесной трухой. Часть моряков потребовала прекращения плавания, грозившего закончиться голодной смертью. В те дни каравелла находилась у берегов Сенегамбии, населенной сильными воинственными племенами. Это не было началом бунта, прочие моряки колебались, не осмеливались поддержать зачинщиков. Капитан предложил обсудить вопрос с командой, принять общее решение. На палубе собралось не более двух десятков человек, способных самостоятельно ходить и передвигаться с помощью товарищей. Моряки угрюмо сидели и лежали в ожидании Элькано.

– Сколько тащиться до Зеленого Мыса? – спросил кормчего вечно недовольный, подозрительный Симон.

– Дней двадцать… – подсчитал Альбо.

– Ого! – вздохнул Симон. – Я помру посредине. Так дело не пойдет… Надо что-то предпринять.

– Что? – в сотый раз задал вопрос его приятель Мартин.

– Не знаю. Опустить паруса да рыбу половить, – предложил Симон.

– Где ты видел ее?

– Я думал, она везде есть, как дичь в лесу.

– Много не наловишь, а время потеряешь, – заметил Мигель.

– Надо высадиться на берег! – повторил чужие слова юнга Педро.

– Собираешься поохотиться? – улыбнулся Альбо.

– Ага.

– У тебя есть силы?

– Немного осталось.

– Немного… – усмехнулся штурман. – А ты знаешь, что там ждет нас?

– Нет.

– То-то, – удовлетворенно хмыкнул Альбо.

– Что? – насторожились в толпе.

– Туземцы с копьями, – посерьезнел штурман.

– Эка невидаль! – задиристо воскликнул юнга.

– Ух, ты – воин! Давно усы отрастил? – подзадорил парня седой Эрнандес.

– Бабахнем из аркебузы – сразу разбегутся! – обиделся Педро.

– А если нет? Здесь пушки не в диковинку. Португальцы часто высаживаются на берег.

– Тогда… Тогда… – задумался Педро. – Пойдем в рукопашную!

– Сколько вас таких наберется?

– Найдутся желающие…

– Надо думать, а не спорить, – упрекнул молодой матрос Хуан Аратья.

– Чего тут думать? – возразил цирюльник. – Нужно силой захватить продовольствие или тянуть до Зеленого Мыса.

– На Зеленом Мысу португальцы арестуют нас, – пояснил канонир Ролдан.

– Что-нибудь придумаем… – пробормотал цирюльник.

– Их не проведешь, – покачал головой канонир.

– У голодного голова хорошо работает, – пошутил цирюльник.

– Высаживаться надо, – произнес Ролдан.

– Тогда Зеленый Мыс обойдем стороной, – поддержал его Педро.

– Много ли возьмешь у дикарей? – засомневался Эрнандес. – Все равно придется заходить к португальцам.

– Без их помощи не дойти до Испании, – согласился Альбо.

– Надо сделать то и другое, – решили в толпе.

– На то и другое не хватит сил, – передразнил сосед.

– Ты не хочешь есть? – удивился Окасио.

– Хочу. Только не буду напрасно рисковать жизнью.

– У нас – стальные доспехи, а у них – деревянные щиты! – пренебрежительно сравнил Филиппе.

– У нас десять солдат, а у них – сотни! – в тон ему парировал Эрнандес.

– Человек пятнадцать наберем, – прикинул Филиппе.

– На такое дело все пойдут, – заверил Ролдан.

– Нельзя оставлять судно без присмотра, – покачал головой Альбо. – Филиппе правильно сказал – больше пятнадцати человек не выставим.

– Пятнадцать человек – это сила! – запетушился Педро.

– Половина из них сядет на первой кочке и без помощи не поднимется на ноги, – охладил его пыл старый матрос.

– Это верно, – кивнул цирюльник. – Надо здраво оценивать силы. Мы сейчас не можем воевать.

– Правильно, – похвалил Альбо.

– И не дойдем до Зеленого Мыса, – упорствовал канонир. – Лучше умереть на берегу, чем с голоду лишиться рассудка.

– Чего мы спорим? – рассудил Хуан Аратья. – Проще посчитать желающих сразиться с индейцами. Если их много, так тому и быть!

– Пусть считает, – велел Ролдан и протянул руку.

Вслед за ним восемь человек подняли руки.

– Мало… – сказал Альбо. – С таким настроением в бой не пойдешь.

– Я знаю, что надо делать! – торжественно произнес Мигель. – Надо пойти вдоль берега, выбрать крохотную деревеньку и…

– Это то же самое, – перебил Эрнандес. – Потеряем неделю и ничего не получим.

– А если высадиться на берег, насыпать вокруг лагеря вал, поставить пушки и ждать проходящий мимо корабль?

– Нас вырежут туземцы до того, как последний матрос умрет с голоду, – разочаровал его Альбо.

– Неужели здесь нельзя торговать?

– В Сенегамбии живут людоеды.

– Ну и что?

– Они тоже хотят кушать. Мы не выживем на берегу.

– Как же Серран сидел в Патагонии?

– Там не было людоедов, он знал, что мы придем на помощь.

– Верно, – согласились моряки.

– Что надумали? – поинтересовался подошедший капитан.

Все обернулись к нему.

– Девять человек желают силой добыть продовольствие, остальные – плыть к Зеленому Мысу, – доложил считавший голоса Аратья.

– Я думал, их будет больше, – признался Элькано.

– Вы не имеете права препятствовать намерению трети команды, – заявил Ролдан. – У нас нет иного способа достать продукты.

– Я не вынуждаю вас высаживаться на берег или продолжать плавание, – спокойно объяснил баск. – Думайте сами! Я готов принять участие в сражении с туземцами, но если большинство выскажется за поход к Зеленому Мысу, не потерплю разговоров об отдыхе. Не надо напоминать, чем обернется потеря хотя бы одного дня!

– Мы, вроде, решили… – промолвил штурман. – У нас нет сил и времени на высадку. Утрата ветра грозит неминуемой смертью, а движение сохраняет слабую надежду на жизнь.

– Пусть высадят нас в шлюпке! – потребовал Ролдан.

– Господь велел наказывать самоубийц, – ответил капитан. – А с бунтовщиками – разговор особый!

– Мы не бунтовщики. Мы хотим добыть продовольствие для всех.

– Похвально, но я не могу позволить вам покинуть корабль. Нельзя рисковать единственной шлюпкой.

– Скорей бы увидеть Зеленый Мыс, – вздохнул Симон.

– До него две недели пути, – обнадежил капитан.

– Франсиско говорил – двадцать дней! – изумился Симон.

– Он ошибся. Я закончил подсчеты: при хорошей погоде мы дойдем быстрее!

– Спорить не о чем. Две недели как-нибудь протянем.

– Переживем, – поддержали в толпе.

Моряки разошлись, офицеры остались одни.

– Зачем ты обманул команду? – Альбо осудил капитана.

– Больным нужна надежда, – баск разглядывал однообразный горизонт, – иначе у них не хватит сил даже на короткий срок.

– Я полагал: честность не вредит делу.

– Да, но не сейчас, когда люди истощены до крайности. Пойдем, сверим вычисления, – позвал кормчего.