Поздно вечером на возвращавшихся с пристани Магеллана и шурина, до темноты принимавших бискайские бомбарды и холодное оружие, в извилистом закоулке Старого города напали бандиты с чернобородым солдатом. Фернандо и Дуарте вскочили на крыльцо дома, прижались спинами к окованной медью двери, яростно сопротивлялись. Они оставили слуг на корабле, пренебрегли опасностью и за это чуть не поплатились жизнью.

Разбойников было много, но сражались они скверно. Бандиты окружили португальцев, размахивали короткими мечами, мешали друг другу, лениво делали выпады, боялись подняться на крыльцо. Чернобородый кричал проклятия, гнал пинками воинство вперед, однако допустил стратегический просчет, уплатив деньги вперед. После стремительного натиска, стоившего нападавшим двух тяжелых ранений в живот, они отступили. Бандиты замкнули полукольцом стену с прилипшими к ней офицерами, кидали в них камни. К счастью для моряков, разбойники не имели аркебуз, не успели выворотить из мостовой крупные булыжники.

Шум потасовки, крики раненых услышали сторожа соседних улиц. Закованные в латы ночные дозоры поспешили к дому. Бандиты бежали, бросив корчившегося в грязи товарища. Он терял сознание, кровавыми руками царапал мостовую, перекатывался с боку на бок, судорожно дергал ногами. Дуарте подошел к нему, приставил меч к горлу. Хрустнул позвоночник, бродяга затих. У Магеллана с лица на куртку стекала кровь: камень глубоко оцарапал щеку. Солдаты волоком утащили труп, проводили португальцев до дома.

В последние месяцы дом алькальда походил на осажденную крепость. Двери уплотнили вторым рядом дубовых досок, обили снаружи железом, изнутри в стены замуровали скобы, в которые вставляли подпиравшие створки бревна. Окна наглухо закрывались бронированными ставнями. По ночам слуги дежурили в патио, прислушивались к шороху за стенами. Разгуливавшие по двору собаки загрызли павлина, случайно вылезшего из курятника подышать свежим воздухом, разрыли клумбу с цветами, зловеще выли на луну.

Фалейра впадал в бешенство, запирался в комнате. Последнее было особенно опасно, ибо неуравновешенный астролог мог натворить кучу бед. К нему подсылали Белису, растолстевшую явно не от чревоугодия. Звездочет кричал из-за двери, отказывался впустить.

Осунувшийся, косматый, с блестящими глазами, бакалавр сидел в кресле спиной к черневшему копотью камину, до зимы заваленному сухими зелеными ветками вереска и благовонных трав. Беатрис прикладывала примочки на распухшую рану мужа. Дуарте клялся изрубить бандитов, достать хоть из-под земли чернобородого шпиона.

– Два дня назад в порту ко мне подошел консул Себастьян Алвариш, – вспомнил неприятную встречу звездочет.

Фернандо повернулся к нему, Беатрис на миг остановилась.

– В Лиссабоне инквизиция конфисковала мои записи астрономических наблюдений, – грустно сказал Фалейра. – Ищут дьявольские знаки, ведут следствие. Грозятся через Папу потребовать выдачи у дона Карлоса. Сожгут! – мрачно усмехнулся он, увидев в мерцающей свече отблески костра на кемадеро. – Предлагали вернуться. Король обещал прекратить разбирательство, повысить жалованье, поручить руководство экспедицией. Мануэл надумал искать западный путь в Индию.

– Тебя заманят и казнят, – решил Фернандо.

– Матросы смеются надо мной, штурманы и капитаны отказываются повиноваться. Разве я адмирал? Мне страшно подниматься на палубу. В городе я боюсь кинжала, а здесь – предателей.

– Ты устал, тебе нельзя выходить на улицу. Отдохни, успокойся.

– Нет, Фернандо, я влез не в свое дело, стал посмешищем. Но и ты мешаешь придворным… Служанки боятся ходить на базар, слуги разбегаются. Разъяренная толпа на пристани накинулась на Энрике, сегодня пытались вас убить. Чем это кончится?

– Завтра переедем в Триан, – пообещал Магеллан. – Под защитой солдат будем в безопасности. Надо срочно закончить вербовку матросов, создать собственную армию.

– Испанцы не любят нас, – жаловался Фалейра. – Консул натравливает офицеров на португальцев.

– Пусть интригует. Нас уже свыше тридцати человек, к весне прибудут пятнадцать-двадцать матросов. Наберем басков, итальянцев, немцев… Разноплеменной армадой легче управлять. Дуарте, – он обернулся к шурину, – поезжай в Кадис, завербуй человек сорок на «Тринидад». Сделаем его флагманом. Испанцев посадим на неповоротливый «Сан-Антонио». Астролог присмотрит за ними. Жуан Серран пойдет капитаном на «Сант-Яго». Три судна будут под нашим контролем.

– Фалейра не справится с офицерами, – усомнился Дуарте.

– Дадим ему иностранных матросов, пошлем на помощь Мескиту Брат давно служит испанцам, сумеет с ними договориться. Элорьягу поставлю кормчим. Он пиратствовал, не испугается мечей. Ты познакомился с Элькано?

– С боцманом?

– Он сейчас набирает гетарийцев для «Консепсьона». Хуан Себастьян зол на испанцев, поставивших его вне закона. Вели Элорьяге наблюдать за ним. Я не доверяю Кесаде. Двуличен, колюч, надменен… Шепчется с Картахеной, Мендосой, Молиной. Эстебан Гомес в стороне от них, надолго ли?

Беатрис закончила бинтовать голову мужу, покинула мужчин. Они до зари говорили об экспедиции. С того злопамятного вечера Фалейра все больше замыкался в себе, становился раздражительным.

* * *

Утром в забаррикадированную дверь скромно постучал молодой монах в одежде францисканца. Слуги неохотно пустили юношу в дом, отказались разбудить адмирала. Священник покорно прошел в патио, сел с книжкой в руках на скамью у помятых роз. О тихом неназойливом человеке забыли. Ночная стража удалилась спать.

Обычно Фернандо вставал рано, но щека горела жаром, и он провалялся в постели до полудня. Беатрис случайно наткнулась на юношу.

– Вы кто? Как сюда попали? – растерялась она.

Служанки бегали по двору, задирали юбки, чтобы не запачкаться о высыпавшуюся из клумбы землю.

– Меня вызвал сеньор капитан-генерал, – извиняясь за беспокойство, ответил священник. – Вот письмо, – он протянул скрученную трубочкой потрепанную бумагу.

Торопливым неровным почерком Магеллан сообщал о подписании «Капитуляции» и произведенных назначениях, приглашал получателя письма немедленно покинуть Лиссабон, присоединиться к нему.

– Вы отец Антоний? – догадалась Беатрис— Муж рассказывал о вас. Я сейчас позову его! – обрадовалась она.

– Нет, нет… – запротестовал францисканец, – я не спешу, у меня нет дел.

Но Беатрис уже пересекала дворик с приятной новостью.

– Антоний, – закричал Фернандо, скатываясь по лестнице в патио, – я уже не надеялся увидеть тебя! Где ты пропадал? Почему не писал? – он сгреб в охапку оробевшего монаха. – Ты решил принять участие в экспедиции?

– Давно, – пролепетал растроганный Антоний.

– Что тебе мешало?

– Епископ запер меня в монастыре. Два месяца они держали меня в каземате, заставляли день и ночь читать молитвы, отобрали ваши подарки, сожгли книгу Дуарте Барбосы. Потом еще месяц не выпускали за ворота.

– Ах, сволочи! – возмущался Фернандо. – А ведь на португальский корабль тебя привели бы силой!

– Подружка Эстебана Гомеса, Мария, дала мне чужую одежду, велела слугам вывезти меня из столицы. Севильские францисканцы пустили в обитель.

– Святые отцы враждуют между собой? – засмеялся Магеллан.

– Господь един, и Церковь едина! – убежденно произнес Антоний. – Вдохновитель доминиканцев Фома Аквинский утверждал примат божественной власти над светской. Лиссабонские францисканцы забыли о нем, сделались слугами Мануэла. Я напишу наставление, они устыдятся своего поступка!

– Ты очень растрогаешь епископа, – улыбнулся Фернандо. – Как бы он не добился твоего возвращения! Подожди поучать… Укомплектуем команду для флагмана в шестьдесят человек, сделаю тебя капелланом – вразумляй моряков хоть целые сутки! Согласен?

Глаза Антония загорелись восторгом. От волнения он не находил слов, лишь блаженно утвердительно кивал, широко раскрывал рот, блистал на солнце белоснежными ровными зубками.

– Пойдем, я познакомлю тебя с родственниками. Дуарте поплывет вместе с нами на «Тринидаде», подарит тебе новую книгу. После похода ты напишешь о нас. Как живет доктор дон Педро?

Юноша сделался грустным.

– Плохо, – сказал он. – Его арестовали и пытали по делу Фалейры.

– Жаль старика, – вздохнул Фернандо. – Я звал чудака. Напрасно он не последовал твоему примеру. Пойдем скорее! Беатрис, Дуарте, сеньор астролог! – сзывал адмирал друзей в гостиную.

* * *

Папа Лев X (1513–1521), представитель дома Медичей, в тринадцать лет получивший за деньги отца кардинальскую мантию, искал средства для строительства собора Святого Петра в Риме. К этому времени Рафаэль расписал потолок Сикстинской капеллы, залы Ватиканского дворца. Микеланджело вырубил Моисея, прославил своего покровителя Юлия II. Лев X не желал уступать предшественникам. Денег из Италии приходило меньше, а расходы на содержание двора росли. Самый светский и образованный Папа, говоривший о «прибыльности сказки о Христе», не скупился на вина и развлечения. Он прекратил разорительные войны за расширение своих владений, сблизился с Францией, предоставил ей право по Болонскому конкордату 1516 года назначать верховных отцов Церкви. Отныне король выбирал из доверенных лиц, а Папа утверждал 10 архиепископов, 82 епископа, 527 аббатов, множество каноников. Французское духовенство стало частью высшего аристократического сословия, проводником политики абсолютизма.

Эти должности открыто продавались на основании указов Сикста VI и Иннокентия VIII, умудрившегося заложить собственную тиару за 100 тысяч дукатов и выкупившего ее, после распределения 24 секретарских мест, за 62 400 золотых гульденов. Часть доходов папской казны шла на покрытие расходов затяжной войны Флоренции (вотчины дома Медичей) с герцогством Урбино. Лев X не мог отказать родственникам в поддержке, изыскивал средства для ведения наступательных операций.

С этой целью и желая покончить с личными врагами, Папа сфабриковал против себя заговор, якобы подготавливаемый кардиналом Альфонсом Петруччи. Следствие под пытками установило причастность к нему широкого круга лиц. Когда Магеллан с Гомесом пили вино в лиссабонских тавернах, в Риме казнили «заговорщиков». Прочие «мятежники» отделались штрафами, конфискацией имущества. Финансовая проблема была решена на короткий срок.

В Германии зрело свободомыслие. Рейхлин и Эразм – знатоки еврейского и греческого языков, на каких пришли в Европу оригиналы Библии – по-своему толковали Священное Писание. Папа легкомысленно отнесся к брожению. «Пусть ученые мужи в тиши кабинетов спорят о догматах Церкви, главное – деньги текут рекой из Германии!» – сказал Лев X. Продажа не прижившихся в Италии индульгенций, в Германии шла полным ходом. Посредниками в богоугодном деле выступали Майнский архиепископ Альбрехт Бранденбургский и банкирский дом Фуггеров. На деньги Фуггеров, Альбрехт купил в Риме за 24 тысячи дукатов богатейшие майнские и магдебургские архиепископства. Лев X передал ему распространение индульгенций в стране, за что получал половину денег. Доминиканский монах Иоганн Тецель с доверенным агентом Фуггеров превосходно поставили дело, доходы золотым потоком хлынули к архиепископу, перечислявшему их в уплату долга банкирам и Папе.

В конце октября 1517 года Мартин Лютер спросил Тецеля: «Почему Папа, который несомненно богаче Креза, строит церковь Святого Петра на деньги нищих и бедных христиан Германии?» Доминиканец дал ответ, но его не приняли. В последний день месяца Лютер выдвинул против продажи индульгенций и папской Церкви 95 тезисов. Пока в течение полугода богословы спорили между собой, доходы Фуггеров росли. Летом следующего года они уполномочили Христофора де Ορο выделить на снаряжение экспедиции Магеллана дополнительно миллион мораведи.

Лев X не заметил реформации, обозвал дискуссии протестантов «монашеской склокой». Когда доходы от продажи индульгенций начали падать, он надумал заняться торговлей.

Для представительства при дворе дона Карла в начале 1518 года в Испанию отправился папский посол Франческо Кьерикати. В свите нунция состоял рыцарь Родосского ордена, патриций города Виченцы, Антонио Пигафетта, уполномоченный вести торговые переговоры с королевскими советниками.

Пигафетта рано лишился отца, в детском возрасте поступил на службу в контору, изучил бухгалтерское дело, унаследовал от матери любовь к наукам, знание иностранных языков.

Сын Италии, переживший золотую осень Ренессанса, читал работы Макиавелли, любовался во Флоренции картинами Доменико Гирландайо, Филипино Линии, Сандро Боттичелли, восторгался статуями Андреа дель Вероккью; в Венеции поражался страстью Андреа Мантеньи, мудростью и точностью цвета Тициана Вечеллио, нежностью Джорджоне де Кастель-Франко; в Милане видел Леонардо да Винчи, а в Риме женственного Рафаэля де Санти и одинокого грубоватого Микеланджело Буонаротти. Страна десяти городов, вечно враждующих между собой, в короткий исторический период подарила миру плеяду имен, прославивших человечество, всколыхнула общественное сознание, возродила интерес к природе, посеяла сомнения божественности Иисуса Христа. В домах аристократов считалось хорошим тоном критиковать Библию, воспевать античность. Повсюду продавались книги – цветы эпохи, следствие изобретения в 1450 году Иоганном Гутенбергом печатного станка.

Молодой Пигафетта дышал воздухом Возрождения, слышал страстные проповеди аскетизма последователей Савонароллы, сжигавшего творения Ботичелли; призывы к чувственным наслаждениям гедонистов. Родной итальянский язык «Божественной комедии» Данте и латинские строки эстета Петрарки смешивались с громом пушек, лязгом мечей, хрипами раненых, стонами насилуемых женщин. Странная, жестокая, прекрасная эпоха соединила низость человеческой натуры c высотой полета гения творца. Пигафетта был сыном своей страны. Знал наизусть молитвы и строки Евангелия, читал фривольные стихи, обожал Бокаччо и возил его новеллы в сундуке, следил за своей внешностью, прекрасно фехтовал, разбирался в видах оружия, любил вкусно поесть и крепко выпить, переспать с проституткой. В двадцать пять лет он верил в добро, честность, порядочность; гордо носил на плаще разлапистый крест, который, после переселения ордена в 1530 году на остров Мальту, назовут Мальтийским. Рыцарь Мальтийского (пока еще Родосского) ордена, стройный, среднего роста, с правильными чертами лица, вьющимися до плеч черными волосами, высоким открытым лбом и чувственными губами, покорял женские сердца при дворе Карла V.

Пигафетта выгодно продал в Сарагосе венецианское стекло и миланские кружева, переехал в Барселону, крайний восточный порт на севере Испании. На пристани у крепостных стен, с выступавшими наружу башнями, он услышал глашатая, вербовавшего матросов для дальнего плавания. Разделенная баррикадами границ и частоколом таможен полусонная Европа, пробуждающаяся перед натиском религиозных войн, не интересовала молодого путешественника. Его влекли неведомые страны, шум морского прибоя, скрип корабельных мачт. Не успел глашатай закончить чтение документа, как рыцарь решил оставить папскую службу, переслать полученные деньги матери, отчислить долю в счет ордена, добиться участия в экспедиции.

Пренебрегая фактами в целях возвеличивания подвига Магеллана, историки XX столетия будут писать о трудностях набора команд, о нежелании матросов отправиться в южные моря, о случайных людях на борту, взятых лишь бы заполнить штат судов, и совершенно упустят из виду, что офицеры принимались во флотилию только после специального отбора по особым рекомендациям. Пигафетта не знал о «легком» зачислении в списки экспедиции, поэтому поспешил ко двору взять рекомендательное письмо к адмиралу, подписанное королем и членами Индийского совета, заручился поддержкой чиновников, занимавшихся снаряжением флотилии, частных лиц, финансистов. С помощью агентов Фуггеров итальянец добился встречи в Севилье с Христофором де Ορο, осенью возглавившим подготовку кораблей. Получив документ с печатями главных пайщиков, Антонио направился разыскивать Магеллана на пристань Ареналь, куда накануне поздно вечером из Триана пришли «Тринидад» и «Консепсьон» для погрузки бискайских пушек.

* * *

Суда причалили к деревянным мосткам у арсенала Атарсанас. Сложенные в ряд новенькие орудия поблескивали на берегу. Двадцать две бронзовые цельнолитые пушки, большая редкость и ценность для начала столетия, ждали очереди занять места на палубах кораблей. Задрав прожорливую глотку в небо, толстая осадная мортира грелась на солнце на краю причала. Команды втащили на каравеллы два длинных фальконета с поворотными вилками и под присмотром Барбосы и Элькано крепили на кормовых надстройках, на поручнях юта, в трех шагах от рукоятей румпелей.

Индийская палата щедро выделила средства на вооружение флотилии, помогла приобрести 58 пушек, 7 фальконетов, 3 мортиры, 200 щитов и копий, 150 шлемов и нагрудных лат для солдат морской пехоты, тысячи стрел для арбалетов, 80 аркебуз, десятки ящиков полос свинца для отливки пуль и ядер. Корабли из Рентерии привезли бочонки с порохом, мальчишки натаскали голышей для камнеметов, одновременно служивших балластом. Искусные ремесленники Бильбао по снятым с адмирала меркам трудились над изготовлением двух полных доспехов с травлеными узорами и фамильным гербом: орлом с распростертыми крыльями на щите, покрытом тремя рядами шашечных клеток. Всего на вооружение затратили 561 687 мораведи. У офицеров, слуг, матросов имелось собственное оружие. По техническому оснащению мирная экспедиция не уступала войску Фернана Кортеса, набиравшего солдат за Атлантическим океаном для завоевания Мексики.

Антонио Пигаффета легко нашел на «Тринидаде» коренастого, скромно одетого адмирала, не выделявшегося среди подчиненных. Он грубо и смачно ругался, подгонял палкой матросов, бросал раздраженные взгляды на офицеров, когда те не понимали, что от них требуется, не доверял помощникам, лез в мелочи. Магеллан подозрительно встретил молодого итальянца, взял рекомендательные письма. Откинул назад косматую голову, тщательно изучил бумаги, осмотрел подписи и печати, перевернул листы на обратную сторону, поднял к солнцу, исследуя, нет ли подчисток.

– Его Величество рекомендует вас летописцем на флагман… – то ли спросил, то ли подтвердил адмирал. – Вы плавали на кораблях?

– Из Генуи в Неаполь.

– Кем?

– Балластом.

Фернандо посмотрел на него, но не усмехнулся.

– Сверхштатный не получает жалования, – резко промолвил он, – вы рискуете вернуться нищим!

– В первое плавание вы тоже ушли сверхштатным, – напомнил Пигафетта, – а возвратились офицером.

– Откуда вы знаете?

– От Христофора де Ορο.

– Тогда почему вы не попросились к Эстебану Гомесу?

– Мы не знакомы.

– Вы имели торговые дела с Фуггерами?

– Выступал посредником на переговорах с кардиналом Франческо Кьерикати. Банкиры просили уступить им право продажи индульгенций в Испании.

– Что умеете делать?

– Спать, пить, есть…

– Мне не нужны бездельники! – возмутился Фернандо.

– Считать, – испугался Пигафетта.

– Для этого имеются контодоры.

– Немного лечить, немного учить…

– Чему?

– Всему… – растерялся итальянец. – Я не буду вам в тягость.

– Увидим, – проворчал адмирал и пошел на корму, где Дуарте крутил по сторонам фальконет, прицеливался на палубу соседнего «Консепсьона». – Заряди холостым, проверь надежность крепления гнезда! – закричал командующий шурину.

Барбоса вынул из зарядного ящика фланелевый мешок с порохом, засунул в дуло, пальцем продвинул глубже. Вставил пеньковый пыж, протолкнул прибойником – деревянным древком с цилиндрическим утолщением на конце. Протравником – специальной иглой с зазубринами-отметинами на конце – через запальное отверстие проткнул мешок, освободил порох для воспламенения, подсыпал на полку свежий.

На берегу у бомбард собрался народ. Толпа недовольно шумела, показывала руками на «Тринидад». Дуарте заметил на пристани зевак, направил на них фальконет.

– Прочь от пушек, бродяги! – закричал он. – Считаю до трех!

Затем медленно начал отсчет, покачивая в воздухе фитилем, чтобы все видели легкий сизый дымок. Толпа умолкла, но с места не тронулась. Кормчий коснулся фитилем пороха, раздался гром орудия. Передние ротозеи упали на землю, посреди бомбард дымился обгорелый пыж. Барбоса и матросы захохотали.

– Они издеваются над нами! – послышался с задних рядов высокий голос с иностранным акцентом. – Мало того, что в испанском порту подняли португальский флаг взамен стяга дона Карлоса, еще стреляют в жителей Севильи!

Головы как по команде повернулись к голому кормовому флагштоку, где вывешивается флаг государства, затем к грот-мачте. На грот-брам-стеньге колыхался вымпел с орлом на щите с черно-белыми шашечками.

– Это не португальский флаг, – кто-то усомнился в толпе. На него не обратили внимания, зашумели со всех сторон.

– Глашатаи на Баратильо призывают записываться на суда, а капитан не желает принимать испанцев! – возмущался пожилой матрос в грязной куртке и дырявых штанах.

– Вербуют португальцев, басков, немцев, итальянцев, а нас оставляют на берегу! – вторил сосед.

– Кому выплатит жалованье Индийская палата? Иностранцам! В океане они изменят королю!

– Долой португальский флаг! – закричал голос с акцентом. – Гоните чужаков с испанского корабля!

– Долой, долой… – загудела толпа. – Пусть набирают кастильцев!

– Мостки в воду, фальконет зарядить! – раскатился по палубе хрипловатый голос адмирала.

Матросы бросились к трапу Дуарте вытащил из ящика двойной мешочек с порохом и картечью. Толпа заметила на палубе движение, осмелела и, подгоняемая чернобородым солдатом, устремилась на каравеллу. Моряков у мостков столкнули в воду, ворвались на корабль. Завязалась рукопашная схватка, в ход пошли мечи, палки, обломки досок. Малочисленную, полностью не укомплектованную команду «Тринидада» окружили на корме и на баке, где матросы упорно защищали лестницы, ведущие на перекрытия надстроек. Дуарте отчаянно ругался, грозился уничтожить сброд, однако запалить порох на полке орудия не решался. Наступило относительное равновесие сил. Разделенная надвое команда сгрудилась наверху, внизу на палубе буйствовала толпа. Люки в трюм оказались запертыми, нападающие не смогли попасть внутрь каравеллы. Команда «Консепсьона» столпилась у бортов, наблюдала за происходящим. С капитанского мостика презрительно глядел Кесада. Элькано готовился с матросами придти на помощь товарищам.

Убедившись в невозможности завладеть кораблем, погромщики полезли по вантам на марс грот-мачты сорвать ненавистный флаг. Сброшенные в воду матросы вылезли на берег, побежали за помощью в Индийскую палату. Нападающие приближались к марсу. В шуме голосов резко прозвучал выстрел фальконета. Россыпи картечи со свистом взметнулись над разгоряченными головами, продырявили верхний парус, срезали ванты. Толпа горохом посыпалась вниз. Барбоса забил второй заряд, но никто уже не желал сорвать вымпел.

На шум стрельбы явился альгвасил, надзиравший за порядком в гавани. Задыхавшийся от одышки старичок вскарабкался на борт, потребовал объяснений от адмирала, почему стреляют из пушки в граждан Севильи? Десятки голосов закричали о наглости португальцев, осквернивших достоинство монарха, требовали прогнать Магеллана с корабля вместе с офицерами-иноземцами и завербованными матросами, назначить испанского капитана. Альгвасил заразился патриотическими настроениями погромщиков, согласился с мнением толпы.

Фернандо объяснял ему, что флагшток пуст потому, что сегодня утром старый флаг сняли и отнесли в Торговую палату, а взамен должны были получить новый комплект штандартов и вымпелов, но чиновники затянули оформление документов, и матросы до сих пор ожидают товары в Алькосаре. С минуты на минуту они принесут испанский флаг. На грот-брам-стеньге развевается не португальский стяг, а капитан-генерала, который по закону положено поднимать в любом порту на флагманском корабле. Толпа раздраженно ревела, альгвасил упорствовал. На пристань спешил комендант гавани с отрядом полицейских, из Индийской палаты вышел советник доктор Матьенсо в сопровождении служащих и моряков.

Не разобравшись в чем дело, комендант обвинил адмирала в оскорблении испанских законов, дона Карла, спокойствия Севильи, нанесении увечий ее гражданам, пиратском разбое в порту. Он приказал полицейским арестовать Магеллана, препроводить в крепость, содержать под стражей до указаний Королевского совета. Альгвасилы вынули мечи, португальцы обступили капитана плотным кольцом. Дуарте грозился взорвать всех к чертовой матери, если не покинут корабль, принадлежащий испанской короне. Он, Барбоса, не допустит расхищения имущества казны!

Страсти накалялись. Магеллан удерживал моряков, собиравшихся с помощью оружия сбросить испанцев за борт. С «Консепсьона» раздавались голоса поддержки и сочувствия. Вопреки приказанию Кесады не вмешиваться, команда с Элькано покинула корабль, поднималась на флагман. Бесполезные препирательства затягивались.

На выручку адмиралу подоспели представители Индийской палаты. Встревоженный доктор Матьенсо сбивчиво подтвердил слова Магеллана о замене флага, заверил в скорой доставке на борт нужного штандарта. Взбешенный отказом повиноваться, комендант не пожелал выслушать советника, обвинил его в сговоре с португальцами.

– Хорошо! – заявил Магеллан. – Я прикажу опустить вымпел, покинуть команде судно и отдамся в руки альгвасилов. Ответственность за причиненный ущерб королевскому имуществу ляжет на вас!

– Почему? – не понял комендант.

– Вы арестовываете капитана, назначенного именным указом дона Карла, на флагманском корабле в момент защиты интересов государства! Вместо того чтобы прогнать с палубы взбунтовавшуюся чернь, требуете от команды оставить судно!

– Вам придется отвечать перед доном Карлосом и Торговой палатой, – мягко добавил доктор Матьенсо, – возместить причиненный ущерб.

– Я исполняю свои обязанности, – растерялся комендант.

– Вы должны пресекать беспорядки, а не потворствовать им, – уточнил советник.

– Но флаг! – упорствовал комендант.

– Король не вспомнит о нем, если дело коснется дукатов.

Комендант выпучил глаза и начал понимать, что ввязался в неприятное дело. На палубу влезли матросы «Консепсьона», назрел критический момент.

– Раненые есть? – комендант сурово посмотрел на толпу.

Вперед протиснулась пара оборванцев с шишками и кровоточащими царапинами, потребовала наказать виновных.

– Нечего совать нос на борт королевского судна – проворчал комендант, презрительно осматривая ранения. – Благодарите Бога, что капитан-генерал не перестрелял вас из пушки! Вон с корабля, иначе я исправлю ошибку сеньора Магеллана! – и он кивнул Барбосе, не выпускавшему из рук фальконета.

Проклиная представителя властей, мятежники нехотя спустились по трапу. Бородатый солдат незаметно исчез.

– Прошу прощения, – поклонился комендант. – В следующий раз вам нужно остерегаться толпы, реже выходить из Триана. Национальную неприязнь трудно смягчить королевским указом.

Полицейские сложили мечи в ножны, покинули корабль. Палуба опустела.

– В целях предотвращения подобных склок, нам нужно еще раз пересмотреть составы команд, – сказал доктор Матьенсо. – Индийская палата не желает выплачивать деньги иностранцам.

– И мне? – резко спросил Фернандо.

– Речь не о вас, но перечень матросов и кормчих…

– Король даровал мне право самому набирать команду. Я не желаю обсуждать этот вопрос, – твердо промолвил адмирал.

– Сожалею, но придется, – заметил чиновник и ушел вслед за полицейскими.

– Этот парень хорошо дерется! – Дуарте похлопал Пигафетту по плечу.

– Экспедиция не готова, а летописец уже на борту, – усмехнулся Фернандо. – Возьми его на север закупить товары для обмена с туземцами. Он знаком с бухгалтерией, поможет вести расходные книги.

– Мы возьмем колокольчики, зеркала, булавки, ножи, ножницы, шапки… – согласился Антонио.

– Гляди-ка, он знает вкусы дикарей! – удивился шурин.

* * *

События 12 октября (по некоторым источникам 20 октября) 1518 года, спровоцированные агентами Себастьяна Алвариша и чуть не обернувшиеся трагическим исходом, послужили поводом для требования Торговой палаты ограничить численность иностранцев на кораблях. Опасаясь португальцев и уступая желаниям испанских офицеров во главе с Хуаном де Картахеной, вопреки обещанию не вмешиваться в комплектование судов, король поддержал требование палаты. Отныне Магеллану категорически запрещалось брать с собой более шести соотечественников.

На самом деле из 265 человек, отправившихся в поход, 43 были португальцами, 102 испанцами. Прочие моряки принадлежали разным народам: 40 басков, 25 итальянцев, 17 французов, 4 немца, 5 фламандцев, 6 греков, 2 ирландца, 1 англичанин, 1 с острова Мальорки, 1 с Азорских островов, 6 азиатов и 12 неизвестных. Национальная принадлежность записывалась со слов наемного матроса. Добиться исполнения указа, лимитировавшего численность португальцев в целях защиты интересов Мануэла (!), было невозможно. Матросы нанимались за полтора года до выхода в море. Некоторые поддавались заманчивым уговорам португальских агентов или опасались мести Алвариша, бесследно исчезали с кораблей. Приходилось спешно вербовать новых людей. Интернациональный состав команд позволил Магеллану и его окружению нейтрализовать скрытое и явное сопротивление испанских офицеров.

Описанное происшествие разбирались следственной комиссией, опросившей 9 августа 1519 года свидетелей волнений. Среди шести «честных» очевидцев, дававших показания в пользу адмирала, находился Элькано. Магеллан запомнил смелого боцмана, в ответственный момент поднявшегося на борт «Тринидада», и в марте назначил штурманом, поручил снаряжение «Консепсьона». Капитан Гаспар де Кесада считал ниже своего достоинства заниматься мелкими вопросами. Элькано охарактеризовал Магеллана судьям как человека разумного, добродетельного, дорожащего своей честью. Подчеркнул, будто «вполне доволен командой корабля, на котором служит штурманом, и слышал от остальных (офицеров), они тоже довольны».

Через год Хуан Себастьян де Элькано примет участие в кровавом мятеже против адмирала.