— На слух, да. Хочешь что-нибудь? Любую песню сыграть?

Почему-то от его вопроса меня распирает дурацкая улыбка:

— Ты сыграешь для меня песню?

— Сколько захочешь.

— Эй, Джастин Бибер! — орёт знакомый голос Хайдеса. Даже не смотрю в ту сторону. — Когда уже вернёшься на сцену? Мы ждём тебя, поп-звезда.

Аполлон закатывает глаза, и я следом. Ему обязательно влезть хоть как-то.

— Не знаю, справишься ли, — подначиваю, — но я бы послушала Drops of Jupiter. Знаешь её? Это одна из моих любимых на все времена.

Вместе с Heaven Is a Place on Earth. Воспоминание о том, как мы танцевали под неё с Хайдесом на Зимнем балу у него дома, сводит лицо в трудно-удерживаемую гримасу.

Аполлон показывает ряд белоснежных зубов. Появляются две ямочки:

— Ещё как справлюсь. Ты только слушай.

— Конечно.

Мы киваем друг другу. Я наблюдаю, как он возвращается в центр лужайки — зрителей стало ещё больше. Подбирает гитару, устраивает её на коленях и снова настраивает, бросив напоследок взгляд в мою сторону.

Как бы он ни был прекрасен, мои глаза уносятся влево — к остальным Лайвли. Я каменею. Они сидят на траве с привычным видом селебрити, в своей пузырящейся ауре пространства, куда никто не решается войти. Смотрят импровизированный концерт брата с каменными лицами.

Глаза Хайдеса моментально находят меня. Не знаю, как он так быстро считывает, где я, — но мы глядим друг на друга долго. Так долго, что я почти верю: ему надоело меня гнобить и держать на расстоянии.

На улице холодно, а на нём чёрная рубашка с глубоким расстёгнутым вырезом — обзор его груди отличный. В левом ухе висит крест-серьга, такой раньше на нём не видела. Щёки розовеют, а по векам — две чёткие чёрные линии подводки, острые, как лезвия.

Есть что-то в том, как его взгляд медленно проходит по мне, — от чего у меня подкашиваются ноги. При всей отстранённости он смотрит так же, как в ночь на Хэллоуин и на Зимнем балу у него дома. Как смотрел, когда я лежала обнажённая в его постели, прямо перед ним.

Не знаю, откуда у меня смелость, но я наклоняю голову, без слов прося его подойти. Жду, что он откажет и оборвёт момент, — но он шепчет что-то Гермесу и поднимается. Гермес складывает ладони рупором и орёт Аполлону, затем выхватывает у Афины яблоко и откусывает.

Хайдес отворачивается от братьев, огибает ствол дерева и прислоняется к нему спиной, скрестив руки. Я подхожу за несколько шагов, до конца не веря, что он принял приглашение.

— Привет.

Хайдес смотрит поверх меня:

— Что бы ты ни хотела сказать — покороче.

— Что бы я ни хотела сказать — скажу в том темпе, в каком захочу.

Его глаза метко врезаются в мои. Он не умеет скрывать ту вспышку раздражения, намешанного с удовольствием — именно так он смотрит, когда я отвечаю дерзко и намеренно его злю.

— Уверена? Рискуешь пропустить шоу Аполлона. Ты вроде очень заинтересовалась.

Я прищуриваюсь:

— Да. Люблю гитаристов.

— Вот как. Тогда тебе сегодня повезло.

— Ага. Он сыграет то, что я попросила.

— Прекрасно. Всё равно где-нибудь да промажет; играет он не лучше, чем Гермес умеет делить столбиком. — Он отлипает от коры. — А теперь я пошёл.

Я прижимаю ладонь к его обнажённой груди и толкаю обратно, снова прижимая к стволу. И не отхожу. Большим пальцем едва-едва веду по коже — крошечная попытка погладить, которая нужна скорее мне, чтобы не сорваться.

И чем дольше я на него смотрю, тем сложнее держаться.

— Я злюсь на тебя, но мне до чёрта не хватает тебя, — признаюсь.

Его тёмные брови взлетают, и стена равнодушия на глазах даёт трещину.

— Хейвен…

Я опускаю голову и качаю ею:

— Никогда меня не убедишь, что устал от меня, Хайдес. Смирись. Я не верю. И не потому, что воображаю о себе бог весть что, а потому что, словом, ты врёшь ловко, а вот глазами — нет.

Кончик его языка медленно скользит по нижней губе — так долго, что я боюсь: ничего не скажет и уйдёт.

— Глазами я не умею врать, Хейвен?

Я веду ладонью ниже, пока застёгнутые пуговицы рубашки не преграждают путь. Хайдес следит за движением, не моргая.

— У меня две нелепые растрёпанные косички, самый простой свитер и джинсы. А смотришь ты на меня так, как будто я голая, Хайдес.

Он отворачивает лицо:

— Ты, как обычно, ошибаешься, Хейвен.

Он уходит от разговора. Возводит ещё более высокий, непробиваемый мур, и мне нужно вклиниться, пока не поздно. Я беру его лицо в ладони и заставляю смотреть только на меня.

— Это не конец. И я не беру назад ни слова из того, что сказала после игр Афродиты. Моё прощение тебе придётся заработать. Будешь молить каждую ночь, Хайдес. Я на девяносто девять процентов уверена: тут замешана твоя семья. Не знаю, как именно они тебя припугнули, чтобы ты вёл себя вот так, но это они. И хотелось бы, чтобы ты не боялся, потому что я — нет.

— Ты ничего не знаешь, — выговаривает он ровно, по одному слову.

Я улыбаюсь:

— Знаю, что буду мучить тебя. Потому что хочу тебя. Потому что признаться, что хочу, — было сложно и выматывающе. Признаться, что думаю о тебе постоянно, — первое поражение в моей жизни. И я бы проигрывала ещё тысячу раз.

Хайдес молчит. Ни звука. Стоит так неподвижно, будто перестал дышать.

— И знаешь, чего хочу ещё сильнее? — понижаю голос. — Чтобы ты извинился за то, каким огромным козлом был. И чтобы заслужил прощение, Хайдес. Разумеется.

Он криво усмехается:

— «Разумеется» — это новая игра? Я не прогнусь. Извиняться мне не за что.

— Я не боюсь твоей семьи, — говорю я и запускаю пальцы ему в волосы. — Что бы там ни было, решим.

Он усмехается глухо, из груди. И за долю секунды меняются роли: моя спина вжимается в ствол, между нами остаётся считаные сантиметры. Теперь он держит моё лицо.

— Проблема как раз в том, что ты не боишься моих родителей, Хейвен.

Я хмурюсь:

— Не улавливаю.

Хайдес прижимает лоб к моему и закрывает глаза. Выдыхает носом, обдавая меня тёплым воздухом:

— Мы с тобой из разных миров. Ты — из Рая, я — из Ада. Мне запрещено подниматься к тебе.

— Тогда я спущусь в Ад с тобой.

Его веки вздрагивают и поднимаются. Он отстраняется на дюйм, чтобы рассмотреть моё лицо, каждую точку кожи. И — впервые за дни — враждебность исчезает. Его руки начинают гладить по-настоящему.

— Хейвен, я никогда не обреку тебя на то, чем живу сам. Никогда. Я лучше потеряю тебя и вылью на тебя самые подлые слова, что только придут в голову. Пусть ты меня возненавидишь, возненавидишь и…

Я хватаю его за ворот и тяну к себе, сталкивая наши губы. Поцелуй длится не столько, сколько хочется — отрываюсь, пылая, как печь.

Хайдес словно уносится куда-то ещё. И тут на смену приходит злость. Он злится — не знаю, на меня или на себя.

— Ты реально зараза, Хейвен. И раз уж достать меня тебе так прет, хотя бы целуй нормально.

Он берёт меня за затылок всей ладонью, наклоняет голову и целует снова. Движется так медленно, так сладострастно, что я не представляю, что сделаю, когда он оторвётся. Он стонет мне в губы, и я отвечаю стоном — целиком во власти парня, который перевернул мои последние три месяца так, как никто.

Он сам обрывает поцелуй. Глаза затуманены желанием, дыхание рваное; грудь ходит почти в такт моей.

Он раскрывает рот, но я опережаю:

— У тебя ещё есть время не говорить то, чего я боюсь.

Он тихо смеётся:

— А что, по-твоему, я должен сказать?

— Должен взять меня за руку, — я переплетаю наши пальцы, — отвести к себе, швырнуть на кровать и заняться со мной любовью, как я с тобой на пляже, в Афинах. А потом прижать и шептать всю ночь: «прости».

Свободной рукой он откидывает волосы назад — всё его прекрасное лицо как на ладони:

— Пройдёт. Сейчас тяжело, потому что у нас был отличный секс, Хейвен. Но мы быстро забудем друг друга, поверь.

— Нет, Хайдес, только не начинай…

Он снова становится прежним. Никакой нежности и страсти в глазах. Он освобождает руку и делает шаг назад:

— Будто мы и не встречались. Мы же не любим друг друга, правда? И даже если бы любили, у каждого в жизни много любовей. Мы найдём те, что нам подходят, не парься.

Я сжимаю кулаки:

— Хайдес…

Он уже даже не смотрит на меня:

— Держись от меня подальше и не липни. С этого момента, если заговоришь со мной, я не отвечу.

Я хочу что-то возразить, но слова не идут. Меня всё ещё трясёт — от нашего поцелуя, от его признания, что всё это — из-за родителей, и от того, что он предпочитает сдаться и ранить меня. Я больше не понимаю, чего хочу. Орать все матюки, что знаю? Снова его поцеловать? Развернуться и сделать вид, что никогда его не знала? Но как? Это всё равно что играть в игру без правил. Невозможно.

Я выныриваю из мыслей только тогда, когда слышу, как его шаги шуршат по траве — всё дальше, пока не затихают. Я не оглядываюсь, чтобы проверить, что он вернулся к братьям.

До меня долетают ноты песни, которую Аполлон играет на гитаре. Голоса студентов. Смех. Чьи-то визги. Команды тем, кто руководит установкой ёлки. Слышу даже, как Лиам напевает что-то незнакомое. И над всеми звуками — снова и снова — шаги Хайдеса, уходящего от меня. Они гремят в голове, пока я не сгибаюсь вперёд; зажмуриваюсь, пытаясь вытолкнуть их.

Когда всё растворяется, когда звуки впитываются и на секунду воцаряется тишина, меня догоняет еле слышный шёпот. Как дыхание по коже — слабый, но ледяной, безжалостный.

Это мой голос говорит:

— Я его люблю.

И пусть это был почти неслышный шепот, секрет, свидетелем которого остаюсь только я — пути назад уже нет. Три слова липнут ко мне и поднимаются к горлу, стягивая его в удушающую петлю.

Я влюбилась в Хайдеса Лайвли. В парня, который при первой нашей встрече сунул мне в руку огрызок своей яблока. В парня, который чуть не раздел меня догола на глазах у всех вовремя Голой правды. В самодовольного, мегаломаньячного, нарциссичного и невоспитанного.

В того же парня, который мухлевал на играх сестры, лишь бы не бить меня. Который ненавидел 17 ноября, а потом испёк мне именинный торт. В парня с именем бога, который поклонялся мне, как богине.

В нескольких шагах загораются огни ёлки — серебро и неоново-синий вспыхивают салютом. Они освещают огромный кусок газона и приковывают общее внимание, даже если для многих это уже привычное зрелище.

Лиам как раз внизу и говорит с каким-то парнем, которого я не знаю:

— … можно я поставлю эту Y на верхушку?

Тот оборачивается, будто впервые замечает его:

— Ты вообще кто?

Я хихикаю — рада любой отвлекающей мелочи. К моему смеху тут же примешивается другой — и я едва не умираю от испуга. Я и не заметила, что опустилась на колени в траву, пока ладонь Перси не появляется у меня перед носом.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Я принимаю его руку с благодарностью, и он помогает мне подняться. Тут же отпускаю, чтобы отряхнуть колени от травинок.

— Нет, — отвечаю совершенно честно. — Но я найду способ справиться.

Перси дарит мне улыбку, полную сочувствия. Свет огней позади падает на его лицо, подчёркивая скулы и глаза. И пока его губы двигаются, произнося что-то, чего я даже не слышу, я наконец понимаю, что в нём сегодня другое.

— Твои глаза, — вырывается у меня.

Перси замирает и смотрит на меня с недоумением.

— Они чёрные, — объясняю. — С первого дня, как я тебя знаю, они всегда были карие.

Звучит безумно, и я чувствую себя сумасшедшей, особенно под его пристальным взглядом.

— Что ты несёшь, Хейвен? Они у меня всегда были чёрные.

Но я не сошла с ума. И воспоминание прорывается в голову.

— На Хэллоуин. Я же спрашивала, носишь ли ты линзы.

Перси взрывается смехом и делает шаг ко мне, но я инстинктивно отступаю. Не знаю почему. Он ведь не маньяк какой-то, а вокруг полно людей. Но нутро вопит: держись подальше.

— Хейвен, ты всё путаешь.

— Ничуть, — огрызаюсь. Во мне закипает раздражение. Моим воспоминаниям можно доверять, как и моему зрению — все десять диоптрий. Его глаза всегда были карими. Тёплыми и мягкими. А этой ночью они чёрные. Настолько чёрные, что невозможно отличить зрачок от радужки.

Перси засовывает руки в карманы брюк, взгляд опускается вниз. Он качает головой и тяжело вздыхает. Потом замирает. И медленно поднимает на меня глаза. Передо мной уже другой человек. Совсем другой. Губы искривляются в тонкой усмешке.

— Наконец-то ты поняла.

Глава 35

Золотое яблоко

У Зевса был Гермес — его вестник. Скорость ведь и вправду была одной из черт этого бога, носившего крылатые сандалии.

Я окидываю Перси взглядом с головы до ног. И чем дольше смотрю, тем меньше он кажется мне знакомым, несмотря на то что мы провели вместе три месяца. У него всегда было доброе, простодушное выражение, слегка сутулая осанка, ленивая походка. А сейчас… полная противоположность. Губы искривлены в вызывающей усмешке, глаза прищурены — два чёрных провала, в которых не осталось и тени прежней мягкости. Он стоит прямо, идеально выпрямившись, и излучает такую уверенность и самодовольство, что я сама начинаю чувствовать себя ничтожной.

Он закатывает рукава чёрного гольфа до локтей, обнажая бледные руки с проступающими жилами. Скрещивает их на груди.

— Что случилось, Хейвен? Ты выглядишь потрясённой.

Я несколько раз моргаю.

— Значит, я не сумасшедшая. История с глазами…

Он закатывает глаза.

— Да, Хейвен, я носил коричневые линзы. Настоящая морока, если честно. Представь, однажды Лиам умудрился проглотить одну.

Мрачность момента рушится. На миг я теряю бдительность.

— Как он вообще умудрился проглотить линзу?

— Поверь, тебе лучше не знать, — отрезает Перси.

Я отступаю назад, пока не упираюсь спиной в ствол дерева. Всего несколько минут назад я была в той же позе, целуясь с Хайдесом. А теперь передо мной стоит человек, которого я считала другом, и понимаю: он всем нам лгал. Я не знаю, кто он и что ему нужно.