Джек и остальные смотрят на нас с облегчением. Думаю, дело не в том, что «два родственника с трагичным прошлым наконец-то помирились», а просто в том, что им не придётся слушать очередную ссору.

— Пообещай мне, что после этой поездки в Грецию всё закончится, — продолжает Ньют, указывая на меня вилкой. — Обещай, что никаких безумств больше не будет.

Я раскрываю рот. Сейчас был бы идеальный момент признаться, что через неделю мне снова придётся туда лететь — на боксерский поединок с Хайдесом. Или же настало время угробить брата прямо на месте?

Источник всех моих проблем — он же то, что меня спасает. Потому что в кафетерий входит весь клан Лайвли. Афина идёт впереди, с волосами, стянутыми в хвост, и огромными глазами, которые настороженно скользят по сторонам. Она ест зелёное яблоко. За ней — Гермес и Афродита: шутят и смеются, в резком контрасте с мрачной аурой, которая сегодня словно окутывает братьев Яблока. Аполлон уставился себе под ноги, волосы растрёпаны сильнее обычного. Он натыкается на спинку стула за их привычным столиком и опускается на место. Делает всё, чтобы не встретиться со мной взглядом. Или это я уже слишком накручиваю?

А его я оставляю на потом. Как оставляешь на конец самое вкусное.

И когда мои глаза жадно, отчаянно находят лицо Хайдеса, сердце делает кульбит. Будто хочет вырваться из груди и со всего размаху врезаться в него. Это жалко. Это нелепо. И я ничего не могу с этим поделать.

Стоит только оглядеть его фигуру — и я понимаю, что что-то не так. Он выглядит злым. Или просто в дурном настроении. Я пытаюсь поймать его взгляд, но, когда серые глаза всё же случайно натыкаются на меня, он тут же хмурится и делает вид, что не заметил.

Я замираю. Нет, этого только что не произошло. Я ошиблась. Сейчас он обернётся, состроит привычную рожицу — будто я его достаю, — и глаза при этом всё равно будут светиться, выдавая его с головой.

Аполлон поднимается, и Хайдес следует за ним через несколько секунд. Они идут к стойке, и я не могу решить, кто из них двигается грациознее. На Аполлоне рубашка расстёгнута почти до пупка, тонкая ткань разлетается при каждом шаге, мелькает темная татуированная кожа. С шеи свисает длинная цепочка с крестом.

Они останавливаются в очереди за четвёркой студентов. Ещё прежде, чем я успеваю приказать себе сидеть смирно, уже киваю Ньюту, чтобы пропустил меня. Он молча отодвигается — наверное, слишком устал, чтобы меня пилить.

Я не свожу глаз с Хайдеса, пока иду к нему. Он сразу это замечает. Я готова поклясться, что прекрасно видел, как Ньют меня пропустил. Но он не отвечает на мой взгляд. Стоит прямо, руки в карманах, глаза в витрине с едой.

— Привет, — говорю им обоим.

Аполлон обводит меня взглядом. Несмотря на мрачность, улыбается:

— Привет.

Я жду, что и Хайдес меня поприветствует, но он молчит. Его губы сомкнуты. Я подхожу ближе, складываю руки на груди.

— Это я стала невидимой или ты стал глухим и хамом? — срываюсь.

Хайдес смотрит на меня краем глаза, пожимает плечами.

— Привет, Хейвен. Какой новый способ довести меня ты придумала сегодня?

Ладно. Я и не ждала, что он побежит ко мне в замедленной съёмке, как в кино, и мы рухнем в объятия, а мир замрёт от созерцания нашей любви… Но это ведь уж слишком противоположный вариант?

Я делаю вид, что всё в порядке. Может, он просто шутит.

— Ты что, в плохом настроении? Маска для волос с кокосовым маслом закончилась?

Он прищуривается.

— Во-первых, я не пользуюсь кокосовым. Только аргановым. А во-вторых, настроение у меня нормальное. Просто твой брат смотрит так, будто хочет подвесить меня под потолком, так что, может, тебе лучше вернуться к нему.

Хайдес делает шаг вперёд, отворачиваясь от меня. Я смотрю на его широкую спину в тягостной тишине. Он только что послал меня. Как будто я — обычная студентка, пристающая с болтовнёй.

Аполлон кусает губу, явно жалея меня. Я его игнорирую и стучу Хайдесу по плечу.

Он разворачивается, уже закатив глаза.

— Что ещё, Коэн?

От того, что он зовёт меня по фамилии, руки прямо чешутся. Хуже, чем когда после мороза попадаешь в тепло и кожу сводит крапивница.

— Серьёзно? Теперь ты зовёшь меня по фамилии?

Он молчит.

— Мы занимались сексом в твоей комнате, на пляже и в твоей ванне, всего каких-то двенадцать часов назад— а теперь ты называешь меня по фамилии и даже не удосуживаешься сказать «привет»? — взрываюсь, может, слишком громко.

Аполлон побледнел. Его губы цвета вишни сложились в ошеломлённое «о».

Хайдес сжимает челюсть. Медлит.

— Это было всего лишь секс. Не вижу, при чём тут…

Аполлон сразу делает шаг вперёд, вставая между мной и братом. Он, видимо, понял, что первое, что я хочу сделать, — это кинуться и придушить Хайдеса голыми руками.

— Аполлон, отойди, — шиплю.

— Хейвен…

— Замолчите оба, — одёргивает нас Хайдес. — Не время устраивать цирк в кафетерии. На нас и так все пялятся.

Это правда. Но мне всё равно. Пусть смотрят, пока я ору, что прошлой ночью он стоял на коленях между моих бёдер, а теперь отворачивается, как последний угрюмый мудак.

Хайдес подходит к витрине с фруктами и десертами. Аполлон тут же заслоняет меня и кладёт руки мне на плечи. Наклоняется, как взрослый, разговаривающий с ребёнком:

— Вернись к своим друзьям. Поверь мне.

— Почему он так себя ведёт? — шепчу. А потом решаю, что хочу, чтобы Хайдес услышал каждое моё слово. И ещё как должен услышать. — Я не собираюсь его оставлять. Не пока он не скажет, что за хрень с ним происходит и почему он не может даже посмотреть мне в глаза или поздороваться. Ещё вчера утром он умолял меня остаться с ним и не садиться в самолёт в полдень. Верно, Хайдес?

Он каменеет и молчит.

— Я с тобой разговариваю. Или твое имя ты слышишь только когда я кричу его у тебя в спальне?..

Одним резким движением Хайдес разворачивается и в два шага оказывается рядом. Его пальцы сжимают мой предплечье, и он склоняется так близко, что наши носы на миг соприкасаются.

— Замолчи, Хейвен, — рычит он, как зверь.

— Скажи, в чём твоя проблема.

Он тяжело выдыхает.

— Моя проблема в том, что я не хочу тебя слушать. Уходи.

— Нет.

— Хейвен.

— Хай…

Грубое проклятие обрывает меня, прежде чем я договорю его имя целиком. И вдруг мои ноги больше не касаются пола. Хайдес легко закидывает меня на плечо и несёт к выходу из кафетерия. Бурчит ругательства и непристойности, будто я самое невыносимое существо на планете.

Он ставит меня на ноги в коридоре. Ни души. И, чтобы он не успел на меня наехать, я опережаю его. Впиваюсь указательным пальцем в его грудь и давлю, прижимая к стене. Хайдес позволяет — ему бы хватило крошечного усилия, чтобы меня отодвинуть.

— Что, блядь, с тобой сегодня? — спрашиваю в который раз. — И мне нужен чёткий ответ.

Он смотрит на меня вечность. Если я злилась минуту назад, то теперь киплю. Он смачивает нижнюю губу.

— Хейвен, когда мы только начали общаться, что ты думала, как всё выйдет?

Вопрос выбивает меня из колеи. Я не знаю, что сказать.

— Ты думала, мы влюбимся? Что я превращусь в романтика, буду нянчиться с тобой и дарить букеты? Верила, что это сработает? — продолжает он.

— Я…

— Это был всего лишь секс, — повторяет. Если в первый раз это ещё не больно ударило, то сейчас я чувствую тоненькую трещину в сердце. — Повторить в третий? Или сможешь понять сама?

Я смеюсь. Истерически — как раз по тому, что я чувствую.

— Неправда. Ты боишься глубины того, что, между нами, и теперь пытаешься раскрошить мне сердце, неся херню. Не куплюсь, Хайдес.

Он стискивает губы. Шрам дёргается, когда он кривит рот.

— Я ничего не боюсь. Захотел бы серьёзных отношений — они были бы. Но мне не интересно. Трахаться было весело, и ты бы на это не пошла, если бы я заранее не постелил дорожку, насыпав тебе в уши сладких, жалких фразочек. Так что спасибо за беззаботность в Греции. А всё прочее — закрываем.

Он пытается выскользнуть, но я хватаю его обеими руками за грудь и снова впечатала о стену. В его серых глазах вспыхивает ярость, он сжимает мои запястья. Я цепляюсь за его толстовку ногтями — не отпущу.

— Прекрати, Хайдес. Прекрати, пожалуйста, — говорю. Я умоляю, но голос у меня ледяной. — Не порть…

Одним рывком он отводит мои руки и прижимает их к бокам. Роли меняются, и уже я зажата между стеной и его горячей грудью. Он дышит слишком часто и глубоко.

— Хейвен, я хотел только трахать тебя, — чеканит он. Каждое, сукин сын, слово — нож. — Хотел только трахать и слушать, как ты стонешь моё имя, как жалкая неудачница. А теперь не хочу.

Я пытаюсь ответить. Не выходит ни звука. Горло сухое, язык ватный.

И когда мне кажется, что дальше уже некуда, он отпускает запястья. Лезет в карман и вытаскивает стодолларовую купюру. Машет ею у меня перед лицом.

— Это потому, что, в сущности, ты тоже выиграла игру. Ты смогла свести меня, не думал, что у тебя выйдет.

Я смотрю, как бумажка качается в воздухе, и меня выворачивает — мне хочется выблевать ему на ботинки всё, что во мне есть.

Я так потрясена и так унижена, что только таращусь на него, а мысли носятся, пытаясь сложить хоть какую-то фразу. Ничего. Даже ругательства слипаются одно на другое.

Я уже не уверена, что он делает это из страха. Но даже если он хотел оттолкнуть меня, испугавшись чувств, зачем так подло? Это дальше любой границы.

Я хочу разрыдаться. Броситься на него и кричать, выставляя себя идиоткой, показывая, как он только что расколол мне сердце.

Вместо этого я вежливо киваю — мол, посторонись, дай дорогу. Хайдес послушно отходит, следит за каждым выражением моего лица, пытаясь угадать следующий ход.

Я киваю ещё раз, с самодовольной улыбочкой, и оставляю его с открытым ртом.

Затем подхватываю купюру и разрываю пополам. Швыряю ему в грудь и подхожу вплотную к его приоткрытым губам.

— В следующий раз, когда так меня унизишь, я переломаю каждую кость в этой руке. Понял?

Мне не нужно видеть его реакцию. Не хочу слышать ни звука. Я прохожу мимо и быстро ухожу — подальше, чтобы наконец позволить себе развалиться.

И, сворачивая за угол, уже далеко от Хайдеса Лайвли, я чувствую солёный вкус слёз на кончике языка.

***

Будильник на тумбочке показывает, что до полуночи полчаса, когда я сбрасываю одеяло и встаю. Джек, сопящая напротив, не шевелится. Одна босая ступня свисает с кровати, из-под голубого пухового одеяла.

Я не переодеваюсь. Натягиваю худи поверх пижамы и запрыгиваю в Vans, небрежно затягивая шнурки. Выскальзываю из комнаты с телефоном в руке — на экране открыт чат с единственным человеком безумнее меня, который поможет осуществить мой план.

Хочу сыграть с тобой.

Прямо. Без недомолвок.

Ответ прилетает через несколько секунд, пока я иду по коридорам общежития к выходу.

Мне тут искать двойное дно? Потому что я за.

Хочу сыграть в твою пятничную игру. Пусть сегодня не пятница и ты меня не звал. Поднимай братьев. Через десять минут встречаемся.

Йель ещё не вымер. Пара студентов бродит туда-сюда; периодически отзываются голоса, и я вижу, как охрана делает обход. Оказавшись вне их поля зрения, я юркаю к задней части здания и начинаю подниматься по лестнице.

На втором пролёте телефон вибрирует в кармане.

Хейвен, ты рехнулась? Мы не можем играть в мою игру. Ты помнишь, почему?

Я фыркаю.

Ещё как помню. Поэтому я хочу твою, а не чью-то чужую. Возражения не принимаются. Знаю, что вы не спите, и знаю, что тебе нравится эта идея. Шевелись.

Я распахиваю пожарную дверь и выхожу на крышу Йеля. Точнее, на крышу главного здания — того самого, где несколько месяцев назад я узнала, в чём состоят игры Гермеса Лайвли.

Разговаривать с Хайдесом снова у меня нет ни малейшего желания — особенно после его слов и поступков. Но часть меня, та, что вдумчиво перебирала всё случившееся, уверена: что-то тут не сходится. В Греции он казался искренним. И до того тоже. Очень до того. А потом я улетаю раньше, чем они, — и вдруг на следующий день я «ничего не значу», и он «хотел только секса». Нет. Я не буду дурочкой-протагонисткой.

Ну ладно, я дурочка — но по другим причинам. Я хочу довести Хайдеса до предела. Если я права, и я ему не безразлична, он не позволит мне играть с Гермесом. Не в эту игру. Он утащит меня на руках. И будет умолять о прощении.

Я стою в нескольких шагах от парапета, обхватив себя за плечи, борясь с холодом. Гермес оказывается куда оперативнее, чем я думала: проходит совсем немного времени — и он появляется.

На нём фуксиевый костюм — пиджак и клёш. Похоже, любимая модель. Тени на веках того же цвета, столько блёсток, что сияют даже во тьме. Позади — все братья, включая Афину.

— Хейвен, какого хрена ты творишь? — рычит Хайдес, выныривая из задних рядов и обходя Гермеса.

Я указываю на парапет.

— Играю с Гермесом. Вы принесли алкоголь?

Афродита, с холщовой сумкой на плече, вытаскивает две стеклянные бутылки и протягивает их Гермесу. Хайдес смотрит на передачу с неверием, морщась.

— Вы все с ума посходили? Герм, ты не можешь играть с ней!

Гермес протягивает мне одну из двух бутылок. На этикетке — мятная водка. Он уже откручивает свою — похоже, другого вкуса.

— Почему нет? Хейвен хочет играть. Я хочу играть. Наши братья хотят смотреть. Погнали. Раз уж хоть кто-то согласился на мои игры…

— Гермес, я засуну тебе эту бутылку в задницу и буду махать тобой как флагом, — рычит Хайдес.

Устав от его упертости, делаю шаг к нему, привлекая внимание.

— Что такое, Хайдес? — язвлю, улыбнувшись уголком рта. — Ещё час назад ты сообщил, что я — просто перепих, и тебе на меня плевать. Тебя волнует, если я встану на парапет и сыграю с Гермесом? Ты переживаешь за мою безопасность? Или просто хочешь всем испортить веселье?