Мы двигаемся. Гермес и Афина уже сели, когда Кронос издаёт странный звук:

— Ты — нет, Адис.

Я застываю, ошарашенный. Ищу поддержки у матери — и с ужасом понимаю, что она на его стороне: подходит к моему привычному с детства месту и резким движением задвигает стул под стол. Рядом Аполлон едва заметно вздрагивает.

Теперь мои брат с сестрами за столом. Рея тоже садится, закидывает ногу на ногу и не спускает глаз с мужа. Стоим только мы с отцом. Он делает ещё добрый глоток и поманивает меня пальцем — подойди.

Ничего хорошего. И всё же я не понимаю, чем успел его прогневить. Мы с Афиной больше не конфликтовали — значит, дело не в её мании быть идеальной дочерью.

Я подхожу. Он молчит. Разглядывает меня, слизывая вино с губ. Бокал ещё наполовину полон. Протягивает.

— Почему бы тебе не допить? Мне больше не хочется. Хочу пустой бокал.

Я подчиняюсь. Отчасти потому, что вино отменное, отчасти — потому что ему лучше не перечить. Осушаю бордовую жидкость, терпкую и густую, она обжигает горло.

Кронос довольно забирает бокал. Крутит стекло в пальцах и говорит:

— Встань на колени.

— Отец, — вскакивает Аполлон.

— Аполлон, сидеть, — рявкает мать — так, что мороз по коже.

Я падаю на колени, не отводя взгляда отца.

— Поклянись, что с этого момента будешь говорить мне правду.

С трудом сглатываю. Я — нервный комок. Или сейчас будет «показательная порка» в стиле Кроноса Лайвли, или он просто затеял спектакль.

— Клянусь.

Он продолжает играться бокалом.

— Между тобой и Хейвен Коэн есть что-то, что выходит за рамки знакомства и касается интимного?

Не думал, что он так витиевато спросит, сплю ли я с девушкой.

— Да. — Лгать бессмысленно: Кронос задаёт вопросы, ответы на которые уже знает. Он проверяет честность.

И правда — улыбается.

— Знаешь, чего не хватает нашей семье? Гармонии совершенного числа, — шепчет, и глаза у него светятся — я узнаю этот чистый, отмороженный восторг. — Гармонии чётного числа. Числа шесть.

Я хмурюсь.

И понимаю сразу.

— Три мужчины, — спокойно произносит он, голос сладкий, как мёд. — И две женщины. Третья женщина была бы восхитительна, не находишь?

— Отец… — пытаюсь возразить.

Но его лицо темнеет. Как если бы серые тучи внезапно закрыли солнце в летнее утро. Он швыряет бокал о стол — стекло взрывается, в руке остаётся ножка с отломанным острым «льдиной» основания. Он проводит по кромке подушечкой указательного — специально, чтобы показать: больно. Кровь течёт по ладони и пачкает белую рубашку.

Он подносит окровавленный палец к моему лицу и проводит им по всей правой стороне.

— Я всегда думал, что твоё лицо негармонично, сын мой. И не потому, что у тебя чудовищный шрам, рассекающий левую сторону тела. А потому что на правой — зеркального нет.

Я держу дыхание, пока не начинает кружиться голова. Чуть качаюсь вперёд — отец берёт меня за подбородок.

— Хотел бы ты, Адис? — любопытствует. — Хотел бы зеркальный шрам?

Я мотаю головой.

— Тогда держись подальше от Хейвен.

Не знаю, откуда беру смелость и силу, но ответ срывается сразу:

— Нет. — Коротко. Жёстко. Импульсивно. Иррационально. Первая честная реакция на такой «запрос».

Кронос смеётся. Глухо — и всё истеричней.

— Так и думал. Маленький подкидыш наконец узнал, что такое любовь? Сомневаюсь. Как думаешь, сколько понадобится Хейвен, чтобы понять: выбрала не того брата? Не то чтобы Гермес и Аполлон были без изъяна — но кто угодно лучше тебя.

Стул скребёт по полу. Кто-то поднимается — может, чтобы помочь мне.

— Сядь, Афродита, — приказывает Рея. — Никому не двигаться. И уж тем более — не вставать. Поняли? Сидеть, — последние два слова она выстреливает, дрожа от злости.

Кронос отпускает мой подбородок и приставляет острое стекло к моей щеке, прикидывая угол — как резать.

— Ты хочешь Хейвен, — констатирует. — Но её хотим и мы с матерью. Мы хотим, чтобы она стала одной из нас. Лайвли.

Я отчётливо слышу реакции братьев и сестёр. Несмотря на запрет, Афина первой громко возмущается. Краем глаза вижу Аполлона и Гермеса — они переглядываются, рты распахнуты.

— Вы ещё не сделали выводов с прошлого раза, с Минтой? — спрашиваю. — Вы же хотели и её.

— Хотели. И она не прошла лабиринт. Мы позволили ей работать на нас, на вторых ролях. Думали, она лучше, чем оказалась, — вступает Рея. — Хейвен нас не разочарует. По крайней мере, надеемся.

Нет. Нет. Нет. Всё это неправильно. Нет. Нет. И ещё раз, чёрт возьми, нет.

— У неё есть семья. Она не заслужила всего этого, — шиплю.

Я на миг боюсь, что родители взбесится, но Кронос откладывает разбитый бокал и делает неожиданное: опускается передо мной на колено и берёт моё лицо в ладони.

— Нет, она не заслужила. И мы не заслужили, чтобы наш сын ошивался с девчонкой. Отвлекается. Вот кто она. Как и любовь вообще. Бесполезные вещи. Вы знаете, свою задачу, своё будущее. И никто не должен мешать.

— Это всего лишь секс, — бормочу.

— Это не «всего лишь секс», — орёт он мне в лицо. Его ладонь сползает к шее и сжимает чуть сильнее, чем нужно. — Ты поклялся говорить мне правду, Хайдес. Соври ещё раз — и я изуродую твоё лицо так, что ты себя в зеркале не узнаешь!

Слюна попадает «не туда». Я закашливаюсь и щурюсь, не в силах выдержать ярость, слепящую его зрачки.

— Прости, отец.

Он будто остывает — ослабляет хватку. Проводит по щеке, как поглаживая.

— Хейвен — хороший выбор, но не единственный, — этого хватает, чтобы я распахнул глаза. — Если будешь держаться от неё подальше, если оттолкнёшь и прекратишь эти подростковые сопли про закаты и «трах на берегу», мы оставим её в покое.

Медлю. В этой угрозе что-то не сходится.

— А если я не захочу? Если не сделаю этого? Вы не можете заставить её играть. Стать одной из нас. Она не станет.

Кронос смотрит серьёзно, но, видимо, сдерживался — потому что лицо ломается в злую улыбку. Он смеётся так, что отпускает меня и хватается за ножку стола. Рея бесстрастна, а братья с сёстрами шокированы, как и я.

— Ты серьёзно, сынок? — спрашивает, всё ещё забавляясь. — Думаешь, Хейвен откажется от наших денег? От нашей помощи? У отца уже долги. Я могу довести их до такого, что деньги им понадобятся ещё отчаяннее. Я могу заставить её умолять стать одной из нас.

— Она не… — пытаюсь возразить.

Кронос резко встаёт, цепляет меня за шею. Дёргает вверх — я привстаю, и к лёгким приходит всё меньше воздуха.

— Хейвен такая же, как мы, как ты. Она живёт ради победы. Нет ничего важнее игры, денег и семьи. Она бы никогда не выбрала тебя. Запомни, сынок. Потом спасибо скажешь.

Поняв, что мне не хватает воздуха, он отпускает.

Мне нечего сказать. Нечем крыть. Потому что нет ничего, что могло бы вытащить меня отсюда. Кроме как принять условия. А я не могу позволить отцу провернуть с Хейвен свои фокусы.

— Если я закончу… всё, — лепечу по-идиотски, — вы оставите её в покое? Мы столкнёмся через неделю — и на этом конец?

Прежняя ярость исчезает. Сразу. Будто её и не было. Он поправляет мне пиджак на плечах, зачесывает волосы назад — тщетная попытка навести порядок.

— Сделаем так, Адис мой.

Горло сухое, слюна не сглатывается. Сердце по-прежнему колотится, как сумасшедшее. Но я не спорю. Я не хочу, чтобы Хейвен досталась наша судьба — даже если в ней хватает «плюсов». И как бы ни было больно физически от мысли, что мне придётся оттолкнуть её, ещё больнее — представить, что она станет частью семьи.

Отец садится, готов есть, будто ничего не случилось. Я почти поднимаюсь, когда в поле зрения появляется рука. Маленькая, тонкая рука. Рука Афродиты. Сестра улыбается мягко — молча обещая, что всё позади и будет лучше. Я хватаю её, хоть и не использую, чтобы встать: для неё я слишком тяжёл.

Я обнимаю её за плечи, прижимаю к груди, а запах цветов и лаванды щекочет ноздри.

— Se agapó, aderfe mou, — шепчет она мне, прежде чем мы расходимся по местам.

Я ем молча. И ни на кого не смотрю. Во мне — смерть. Я коснулся врат Рая, они распахнулись для меня. И я снова рухнул в Ад. Где мне и остаться навсегда.

Глава 32

Правильная дверь

Загадки стары, как сама история человечества. Греки тоже их любили: они были и развлечением, и поводом для размышлений. Одна из самых известных в классической мифологии — загадка, которую Сфинкс задавал тем, кто проходил по дороге к Фивам: какое животное утром ходит на четырёх ногах, днём — на двух, а вечером — на трёх?

Каждый раз, когда дверь кафетерия распахивается, я дёргаю головой в ту сторону. И каждый раз разочаровываюсь. Потому что уже час, как я жду, чтобы вошли братья Яблока, но их всё нет. С таким успехом я скоро начну узнавать всех студентов Йеля.

Лиам с силой отпускает стакан с фраппе, и стекло гулко ударяется о деревянную поверхность стола.

— Вы издеваетесь? В каком смысле Афина — лесбиянка?

Джек, сидящая напротив нас с вечным скучающим видом и растрёпанными волосами, зевает.

— Лиам, можно скажу? Ты, наверное, единственный в Йеле, кто этого не знал.

Перси кивает, но смотрит на меня.

— Я тоже всё время думал, зачем ты продолжаешь к ней подкатывать. Сначала решил, что тебе смертельно скучно. Потом, что ты не знаешь значения слова «гомосексуальность».

Лиам теребит розовую трубочку.

— А вы уверены? Я её никогда не видел с…

— О, да ладно! — взрывается Джек. — Осенью она постоянно крутилась с той девчонкой с последнего курса медицины. С рыжими волосами, помнишь? Кристал. Афина никогда и не скрывала, что она лесбиянка. Она ещё и организовывала акции за права ЛГБТ-сообщества.

— Я думал, они просто хорошие подруги, — защищается Лиам. — Или кузины, не знаю.

— Они целовались при всех, — вздыхает Перси.

Лиам открывает рот, чтобы возразить, но тут же отмахивается рукой.

— Даже не буду пытаться. Больше оправданий нет.

Всё это довольно забавно. Особенно учитывая, что я совсем не уверена, будто эта новость реально остановит Лиама в его «кампании по завоеванию». Интересно, что он вообще находит в Афине? Ну да, она очень красивая, необычной, почти нереальной красоты. Но при этом она ещё и первостатейная стерва с очевидными проблемами нарциссизма и эгоцентризма. Пусть она больше меня не трогает, я уверена: стоит мне заговорить с ней — и она вцепится мне в горло. И хотя иногда так и чешутся руки залепить ей пощёчину, я предпочитаю делать вид, что её не существует.

Дверь кафетерия снова распахивается. Я вздрагиваю и снова сутулюсь, заметив, что это всего лишь две незнакомые девушки. В конце концов, уже девять вечера. Они должны были прилететь утром. Где они? Где он?

— Кого-то ждёшь? — шепчет слишком близкий голос.

Перси наклонился ко мне. Его тёплые глаза смотрят с какой-то странной искоркой. Я отодвигаюсь, смущённая, и это почему-то его забавляет. Странная реакция для него.

— Нет, никого.

Если бы Усама бен Ладен прочитал речь о мире, она прозвучала бы убедительнее, чем моя ложь.

Правда в том, что Перси прекрасно знает, кого я жду. Спрашивает это только затем, чтобы заставить меня сказать вслух. Зачем? Почему меня вечно нужно испытывать?

— Ребята, я правда не знаю, как переживу это горе, — начинает Лиам трагическим тоном. Он так и не вернулся к фраппе. — Я даже использовал приложение, чтобы совместить своё лицо с лицом Афины и посмотреть, какие у нас будут дети. Ну, да, им бы досталась моя искривлённая перегородка, но они всё равно были бы симпатичными.

Джек, свернувшись калачиком и уперев подошвы своих Converse в диванчик, пожимает плечами.

— Лиам, ну и что? Она тебе правда так сильно нравилась? По-моему, Афина — безумная стерва.

Но Лиам её уже не слушает.

— Это был удар грома среди ясного неба на бескрайней равнине, — бормочет он. — Ужасный раскат, который спугнул коров с пастбища и заставил их броситься наутёк. Ну да, они, может, и получили свободу от пастуха, который дёргает за вымя слишком рьяно, но…

Я, Джек и Перси переглядываемся, пока Лиам продолжает нести какую-то околесицу. Он размахивает руками так бурно, что фраппе выплёскивается и оставляет бурое пятно прямо посреди стола.

— В общем, — вздыхает он, — это очередное испытание, которое судьба подкинула мне. У меня тяжёлая жизнь.

Я поднимаю бровь.

— Лиам, твоя жизнь была бы тяжёлой даже если бы ты был парковой скамейкой. Смирись уже.

Джек и Перси разражаются смехом. Лиам делает обиженное лицо, но не удерживается и сам хмыкает. Джек обнимает его за плечи — слишком по-дружески для их стандартных отношений, но иногда он это заслуживает. Хотя после последних пяти минут его «драмы» мне самой захотелось попросить себе лоботомию.

Надо мной нависает тень. И, прежде чем я поднимаю голову, Ньют садится рядом. От него пахнет свежестью, кончики волос ещё влажные. Он ставит на стол тарелку с куском торта, будто ничего не случилось.

— Всем привет.

— Привет, братик, — делаю ударение на последнем слове.

Наши глаза встречаются. И я понимаю: он всё ещё злится на меня из-за поездки в Грецию. Возможно, даже до сих пор не простил за тот стриптиз в театре. Но это неважно. Потому что, когда ни один из нас не отводит взгляд, через несколько секунд всё забывается. С Ньютом всегда так.

Я улыбаюсь.

— Видишь? Жива.

Он фыркает и отрезает кусок торта. Жует жадно, слишком увлечённый едой, чтобы тут же начать читать мне нотации.

— Тут нечему радоваться, Хейвен. Я всё ещё зол на тебя. За всё. Не думал, что учёба в одном универе обернётся для меня таким стрессом.

Я хватаю край тарелки и тяну к себе, вырываю у него вилку и нагло заглатываю огромный кусок. Ньют отбирает обратно, но дело сделано. Я улыбаюсь с набитым ртом, пока тёплый сладкий вкус тает у меня во рту. Он делает вид, что раздражён, но в итоге сдаётся и тоже усмехается.