— Лиам, мне даже любопытно. Прочти один из стихов, что ты ей писал? — прошу я.

Джек, Ньют и Перси синхронно издают звуки раздражения.

— Хейвен! Зачем, чёрт возьми, ты это спросила? — шикнул Ньют, бросив на меня убийственный взгляд.

Лиам подпрыгивает от восторга. На нём малиновая рубашка и белые джинсы.

— Правда хочешь? Я все их распечатал и сшил в книжечку. Планирую подарить ей. Могу одолжить.

Я вдруг не уверена, что хочу.

— Сшил? Лиам, сколько стихов ты написал Афине Лайвли?

Он замирает:

— Ну… немного.

— «Немного»? Скажи цифру, — настаиваю.

— Начинается с единицы.

А. Я ожидала худшего.

— Пятнадцать? Шестнадцать?

— Сто пятьдесят, — поправляет.

Я замираю, рот распахнут. Только Перси замечает и задерживается рядом. Улыбается уголком губ и берёт меня за руку, подтягивая вперёд.

Я всё ещё ошеломлена.

— Лиам, это безумно много!

— Знаю, — кивает он. — Круто же, когда есть такая вдохновлялка, да?

Я запинаюсь. Лучше не рубить слишком резко.

— Ага. Именно это я и имела в виду.

Мы с Перси обмениваемся заговорщицким взглядом. И тут меня отвлекает телефон — вибрация в кармане. Достаю. Папа ответил:

Ты хорошая дочь, даже если забудешь написать старому отцу. У меня всё в порядке. Скучаю. Сегодня ночью подрабатываю уборщиком в парке. Четыре доллара в час, но это всё равно деньги.

Сердце сжимается. Приходится бороться, чтобы не разреветься.

Джек и Ньют останавливаются. Понимаю: мы почти пришли. И хотя брату явно не по душе планы на вечер, он знает — назад дороги нет.

Я догадываюсь, где комнаты Лайвли, по одной причине: перед дверью очередь. И шум стоит страшный.

Я делаю шаг вперёд. Ньют преграждает мне путь рукой.

— Что, серьёзно нужно стоять в очереди? — возмущаюсь.

Лиам тут же оказывается рядом, абсолютно спокойный:

— О да. На открывашку народу больше, чем в столовке в день, когда подают кабачки с фаршем.

— Почему?

— Потому что они божественные.

— Я про вечеринку, — шиплю.

Ньют оборачивается, и в его глазах я читаю облегчение:

— Ну, похоже, мы так и не попадём внутрь, Хейвен. Может, махнём отсюда и займёмся чем-то другим все вместе?

Джек пожимает плечами, готовая его поддержать, но я продолжаю идти:

— Идите. А я войду.

— Хейвен! — окликает Перси. Или, может, Лиам. Я не вслушиваюсь.

В паре шагов от двери очередь рассыпается, пропуская кого-то, кто выходит. Рыжеволосый парень. Всё было бы обычно, если бы не то, что он в одних боксерах и с ошарашенным лицом. Он пробегает мимо, выкрикивая проклятия.

Окей. Теперь я ещё более заинтригована. Что, чёрт возьми, там внутри происходит?

Я останавливаюсь на пороге и ищу взглядом Хайдеса. Может, он пропустит меня без очереди. За спиной уже кто-то ворчит. Я подаюсь вперёд — и нахожу его.

Он сидит в кресле у огромных окон, с почти пустым бокалом в руке, и выглядит довольным, наблюдая за шахматной партией: Афина играет против девушки, которая явно на грани поражения.

Комната полна студентов. Она больше стандартных комнат в общаге и обставлена совсем иначе.

Серые глаза Хайдеса задерживаются на мне. Никакой реакции.

— Пусти меня, — говорю я.

Он улыбается. Беззвучно шевелит губами:

— Нет.

Что?

Моё лицо его явно забавляет, потому что он тихо усмехается и возвращается к шахматам. А партия и правда близка к концу. Мне хватает беглого взгляда на доску, чтобы понять: Афина объявит мат через два хода.

Я машу рукой, и Хайдес снова смотрит на меня — лениво, словно я его утомляю.

— Пусти меня!

Он фыркает. Что-то пишет в телефоне, и, пока он его убирает, Афина ставит мат.

Я не успеваю рассмотреть реакцию её соперницы, потому что вдруг прямо перед моим лицом возникает Аполлон. Я отшатываюсь, напуганная, но он даже не моргает.

— Привет, — говорит он.

— Привет.

— Пошли. — Его спокойный тон почему-то сразу расслабляет меня.

Сегодня волосы у него распущены, с пробором сбоку, растрёпанные. Рубашка полностью расстёгнута, обнажая татуированный торс. Наброски в чёрных чернилах, а главный рисунок — огромная бабочка под грудью.

— Тут можно поесть и выпить, — объясняет Аполлон, ведя меня к правой стороне комнаты. На длинном деревянном столе — гора бутылок и миски с чипсами и орешками. — А там играют. — Он указывает на другой конец, где сидят Хайдес и Афина.

Там стоит всего один длинный столик со шахматами и колодой карт.

— И всё? Шахматы и карты? — спрашиваю я.

Аполлон поднимает бровь. Отвечает не сразу:

— Настоящие игры мы оставляем для настоящих вечеров. Но вот-вот начнётся «Голая правда».

— Что это?

Он пожимает плечами:

— Игра.

— Да, но…

Он вдруг кивает куда-то вперёд:

— Смотри. Наказание.

Та девушка, что играла с Афиной в шахматы, начинает снимать с себя одежду, всхлипывая. Афина сидит на подлокотнике кресла рядом с Хайдесом. Гермес и Афродита стоят, наблюдая.

— Да вы издеваетесь? — вырывается у меня. — Нельзя же заставлять человека раздеваться за проигранную партию в шахматы!

Аполлон запускает пальцы в густые волосы:

— Это правила. Согласившись играть, ты принимаешь условия. Никто не заставляет, но, если принял — назад дороги нет. Впрочем, ей повезло: сегодня мы решили оставить нижнее бельё. Обычно нет.

Я едва могу сглотнуть. Горло перехватило, сердце бьётся о рёбра. Это не похоже на нормальные правила и уж точно не на справедливые.

Бедняжка стягивает штаны — последний элемент одежды — и остаётся стоять перед Лайвли в чёрном белье. Тело у неё красивое, руки опущены вдоль бёдер, но пальцы дрожат.

Все смотрят только на неё. Но, сфокусировавшись на Хайдесе, я замечаю: он смотрит поверх девушки. На меня. Полуулыбка на лице, он допивает свой бокал и кивает.

— Почему она просто стоит?

Аполлон не понимает:

— Девушка? А, это правило. Она не может уйти, пока кто-то из нас не разрешит.

— Господи, это всё так неправильно, — взрываюсь я. И даже не знаю, отчего так злюсь. — Ладно, я…

Рука Аполлона обхватывает мой запястье. Он и не держит меня всерьёз, но мне всё равно кажется, будто я сковалась.

— Нет. Ты только разозлишь моих братьев и сестёр.

— Мне плевать, — шиплю я и дёргаюсь, освобождаясь.

Хайдес не отводит взгляда, пока я иду прямо к девушке и становлюсь перед ней, прикрывая своим телом.

— Всё, хватит. — Я обращаюсь к ней: — Возвращайся в свою комнату.

Афина рычит на меня:

— Ты кто вообще такая? Проигравшая уйдёт тогда, когда мы скажем.

Гермес явно развлекается, наблюдая моё выступление. Он похлопывает Хайдеса по плечу, и тот только кивает и глухо произносит:

— Знаю.

Знает что?

Устав от их игр, я делаю то, что меньше всего ожидала от себя. Подбираю взглядом вещи девушки на полу и тянусь, чтобы поднять их, но Афина перехватывает. Ставит ногу прямо на одежду и отталкивает её в сторону.

— Ну и? — бросает вызов.

Я улыбаюсь ей так, будто ничего не случилось. Расстёгиваю свою чёрную блузку, стягиваю её и протягиваю той студентке, имени которой даже не знаю.

— Надень. И уходи.

Она слушается, всё ещё в слезах. Ростом ниже меня, поэтому рубашка скрывает большую часть её худенького тела. Девушка выскакивает из комнаты, даже не оглянувшись.

Я поворачиваюсь к Лайвли. На мне осталась только майка и юбка. Складываю руки на груди и жду, кто заговорит первым.

Я знаю — это будет Афина. Вижу, как она сжимает челюсти и шумно втягивает воздух. Она резко вскакивает:

— В следующий раз, когда вмешаешься в одну из моих игр…

Я наклоняю голову.

— Что?

— Хейвен, — вмешивается Хайдес. — У нас есть правила. Ты не можешь так поступать. Даже если считаешь это неправильным.

— Надо было заниматься своими делами, — продолжает Афина.

— А ты могла поставить мат в один ход, но выиграла в два, — отвечаю я. — Тебе всего лишь нужно было двинуть ферзя…

Гермес захохатывает так громко, что даже Афродита дёргается от испуга. Если раньше Афина меня ненавидела, то теперь явно мечтает вцепиться мне в горло.

— Отлично. Раз ты такая умная — сыграешь сама, — предлагает она.

Я кривлюсь, глядя на шахматы у ног:

— Скукотища.

— Тогда сыграешь в «Голую правду», — шепчет она с самодовольной улыбкой. Это именно та игра, о которой мне говорил Аполлон несколько минут назад. Я не уверена, что хочу, но сейчас отступить — хуже всего.

Я уже готова согласиться, когда в комнату врывается Лиам, за ним Джек, Ньют и Перси.

— Хейвен! Ты в порядке? Что здесь происходит? — орёт Лиам в панике.

Его взгляд метается от Лайвли ко мне. Он понимает: я влипла.

— Удачи, я в комнату, — выпаливает и тут же исчезает.

Ньют закатывает глаза, но остаётся в стороне, словно боится вляпаться в ту же кашу.

— Хейвен, пойдём?

— Нет, — резко бросает Афина. — Она играет с нами. Хотите — смотрите, хотите — проваливайте.

Джек трясёт головой, резко и нервно:

— Хейвен, откажись. Ты можешь. Пошли обратно. Пожалуйста, — шепчет.

Часть меня готова послушать. Но другая — куда сильнее — слишком любопытна. И потом… после того спектакля, что я устроила, как я могу теперь струсить? Это было бы, как если бы греки, уже забравшись в Троянского коня, внезапно решили: «Не, ребят, давайте обратно».

— Я согласна. Какие правила?

Афина кивает. Гермес и Афродита оттаскивают в сторону столик с шахматами и колодой карт. Студенты рассаживаются вдоль стен, как зрители перед представлением.

Хайдес смотрит на меня, слегка наклонив голову. Я понимаю: он хочет, чтобы я подошла. Он встаёт с кресла и пинком отодвигает его к стене.

— Чего мне ждать?

Он качает головой:

— Знаешь, как говорят: сказать правду — всё равно что обнажиться?

— Да.

— Ну вот. В этой игре это имеет сразу два смысла. И метафорический, и буквальный.

Я шумно сглатываю, и он это замечает.

— Ладно. Я справлюсь. Против кого я буду играть? Против Афины?

— О, это было бы слишком легко, — отвечает Афина из центра комнаты. — Ты сыграешь против того, кто позволил тебе войти. Против Хайдеса.

Я вздрагиваю. Ожидала чего угодно, но только не этого. Сам Хайдес тоже не выглядит в восторге, но не спорит. Неторопливо подходит туда, где стоит сестра.

— Иди сюда, Хейвен.

Я встаю напротив него. Афина — справа от нас, как судья.

— У «Голой правды» всего несколько правил. По очереди я буду задавать вопросы. Тот, кому адресован вопрос, может ответить или, если не хочет, снять с себя предмет одежды. Чтобы проверить, говорите ли вы правду, мы будем следить за пульсом. Если он заметно учащается, ответ признаётся ложным. В таком случае вы всё равно должны раздеться.

Не самый привлекательный формат игры. Я делаю вид, что мне всё равно, но задаю, пожалуй, главный вопрос:

— Раздеваться до какого уровня?

Афина ухмыляется. Отвечает Хайдес, глядя прямо в меня, не мигая:

— До конца.

— Первый, кто останется совсем без одежды, проиграл, — заключает Афина.

Ньют хочет возмутиться, но Перси удерживает его за плечи. В дверях снова появляется Лиам, осторожно выглядывая внутрь.

— Я слышал, кто-то будет раздеваться?

Я возвращаюсь к Лайвли:

— А что получает победитель?

Афина пожимает плечами, отходит на шаг, освобождая нам пространство.

— Что захочешь. Деньги? Секс? Всё, что угодно.

Я ещё обдумываю её слова, когда что-то касается моей руки. Гермес надевает мне на палец пульсометр. Подмигивает и отходит. Хайдес надевает свой сам, уверенно — видно, что они играют так не впервые.

Афина скрещивает руки на груди и внимательно следит. Обменивается взглядом с братьями — игра началась.

— Хейвен, если бы у тебя была возможность, ты бы переспала с Хайдесом?

Мне приходится собрать всю волю, чтобы не выпучить глаза.

— Нет.

Пульсометр не показывает скачков. Сердце бьётся ровно.

Я бросаю взгляд на Хайдеса. На лице — ноль эмоций. Не думаю, что он этим заделся.

— Хайдес, если бы у тебя была возможность, ты бы переспал с Хейвен?

Я жду его «нет». Жду даже тогда, когда он начинает расстёгивать белую рубашку, снимает её и бросает на пол, оставаясь голым по пояс. Улыбается.

— Хейвен, если бы у тебя была возможность, ты бы переспала с Аполлоном?

— Что за идиотские вопросы? — взрываюсь я. — Они все одинаковые? Ты составила список симпатичных парней, и мы будем его зачитывать?

Гермес складывает ладони рупором:

— Отвечай! Отвечай!

Я склоняю голову, щурюсь.

— Нет.

Пульсометр пискливо оживает — пульс скачет. В комнате наступает ошарашенная тишина. Даже я в шоке. Я не смею глянуть на Аполлона.

А вот Хайдес — смотрит, рот приоткрыт.

Я стягиваю сапоги. На мне остаются майка, юбка и колготки.

— Хайдес, — тянет Афина своим нараспевным тоном, — тебе неприятно, что Хейвен считает Аполлона красивее тебя?

Он даже не думает.

— Да. Хотя очевидно, что красивее я. — И кивает в сторону Аполлона: — Прости.

Аполлон даже не смотрит. Он явно не в своей тарелке. Теперь я замечаю, что он единственный из Лайвли, кому явно не по душе всё это. Возможно, не все они хотят играть в эти игры?

Пульс Хайдеса ровный. Он сказал правду. Хотя в этом и не было сомнений.

Афина начинает кружить вокруг нас, лениво описывая круги. Каждый раз, когда приближается ко мне, меня прошибает дрожь.

— Хейвен, есть хоть что-то, что тебе нравится в Хайдесе? Малейшая, пустяковая деталь.

Я смотрю на него. Я его не знаю, значит, не могу говорить о характере. Но внешне он, конечно, далеко не урод. Однако физическая симпатия держится не только на этом. Я знаю, что рискую, но отвечаю:

— Нет.

Вспышка ярости искажает лицо Хайдеса, и шрам дёргается. Но как только мой пульс ускоряется, он успокаивается. Гермес хлопает в ладони и начинает ржать — единственный, кто шумит. Я стягиваю тонкие колготки и засовываю их в сапоги.