Он сбивается.

— Что ты несёшь, Хейвен?

— Я говорю, что между нами есть физическое притяжение. Но кроме него — что ещё? — шепчу я.

Он тяжело выдыхает, не сводя с меня глаз и не убирая рук. Если возможно, он прижимает меня ещё крепче. И вдруг целует. Спокойно, глубоко, интимно. Его язык ищет мой, ловит, удерживает. Он опирает меня на стеллаж и берёт лицо в ладони. Наклоняет мою голову набок, чтобы целовать ещё жаднее. И слава богу, что я держусь за него, потому что ноги снова подкашиваются.

Он отрывается и смотрит на меня. В его серых глазах — боль, желание и злость.

— В тот вечер, на открытии Игр, когда мы играли в Голую правду, Афина спросила, хочу ли я увидеть тебя голой. Я ответил «нет», и детектор не показал лжи.

— Я помню. — Но к чему он ведёт?

— Я сказал «нет», но это была полуправда. Я хотел. Но на моих условиях. Первое: чтобы это я снимал с тебя одежду, а не ты сама. Второе: чтобы это было не ради игры. И третье, самое важное: чтобы не было никого рядом. Я хотел быть единственным. Единственным, кто тебя увидит. Единственным, достойным поклоняться твоему телу.

Между нами падает тишина. Хайдес гладит меня по щеке с той редкой нежностью, на которую способен. Убирает волосы за ухо, задерживает взгляд на губах и целует снова — без языка. Потом посасывает мою нижнюю губу, как я делала в ту ночь с фруктами.

Я глупо стону.

— Хайдес…

— Я не могу сказать, что люблю тебя, — признаётся он. Его губы скользят по линии моей челюсти и находят шею. Я прижимаю его ближе, подсказывая двигаться вниз. Он понимает. Задирает платье. Снова оголять мою грудь. Я почти обнажена, прижатая между его телом и полкой. Его губы скользят по моему левому соску, обжигая каждое касание.

— Не знаю, что чувствую к тебе, Хейвен. Разрушающее влечение? Да. Привязанность? Возможно. Иногда скучаю? Да. Когда слышу твоё имя из уст брата — меня выворачивает? Сильно. Могу обещать, что после секса захочу тебя снова? Нет. Могу обещать, что влюблюсь? Тоже нет. Я не могу это назвать, не могу понять. Хотел бы быть другим. Но я такой.

Я глотаю слёзы. Он прав. Это не его вина.

— Ты мне и таким нужен. — Я провожу пальцами по его шраму и целую. Раз. Два. Три. — Но я не могу лечь с тобой в постель, если ты не уверен, что чувствуешь что-то большее, чем похоть, ревность и некое подобие… привязанности.

Хайдес чуть отстраняется. Платье падает, закрывая меня.

— Не можешь? — повторяет он.

Я качаю головой.

Мы смотрим друг на друга. Я сползаю с него, встаю на ноги — уже гораздо устойчивее. Хайдес теряется в своих мыслях; не знаю, позвать ли его обратно или оставить.

Наконец он выдыхает:

— Пожалуй, ты права.

— Что?

— Я всё ещё хочу до безумия переспать с тобой. Но понимаю, что ты сказала. Это больно. Но это правильно. И я это принимаю.

Я улыбаюсь. Только губами. А где-то внутри я надеялась на другое.

— Когда ты говоришь «никакого секса»… — тянет Хайдес. Он стоит в стороне, боком ко мне. Я снова натягиваю снятую одежду. — Ты имеешь в виду и «никаких поцелуев» тоже?

Как же мне хочется сказать «нет». Хочется, чтобы он снова схватил меня за лицо и поцеловал. Чтобы я сама его об этом умоляла. Но я шепчу:

— Никаких поцелуев.

Ему больно. И он даже не скрывает. Я надеваю туфлю, а он вдруг спрашивает:

— А задницу я ещё могу трогать?

Я замираю.

— Нет.

— Уверена? Подумай секунду.

— Нет.

— Ладно.

Я выхожу к нему, готовая вернуться к столам, собрать вещи и уйти в комнату проклинать себя. Он хватает меня за запястье крепко:

— Но я всё равно хочу тебя целовать, — говорит с обидой ребёнка, которому отобрали игрушку.

Я смотрю на него с улыбкой. Он снова из парня, подарившего мне оргазм у книжного шкафа, превращается в привычную инфантильную Диву.

— Может, тебе просто хочется поцеловать кого-то. Здесь полно девчонок, готовых это сделать.

Он хмурится, будто я сказала кощунство:

— Я даже не смотрю на других.

Что-то внутри меня сдвигается. Но я давлю это чувство. Мы идём дальше. Через пару секунд он сдаётся, убирает книги и следует за мной. Мы выходим из библиотеки, избегая взгляда дежурной за стойкой. Просто киваем в знак прощания.

Мы идём молча. Но Хайдес долго молчать не умеет, так что не удивляюсь, когда он заводит разговор:

— Вообще-то то, что двое не влюблены, не значит, что им нельзя спать вместе. Ты сдашься. Первая. Будешь умолять меня заняться с тобой сексом, Хейвен.

Я зеваю и поправляю лямку рюкзака:

— Уверен?

Сначала он полон решимости, потом даёт слабину и фыркает:

— Нет. Сдамся первым. Сдамся через три… две…

— Хайдес! — не удерживаюсь от смеха.

— …одна. — Он обхватывает меня за талию и притягивает к себе. — Займись со мной сексом, Хейвен Коэн.

Проходит пара секунд тишины — реакция нулевая, — и он кривит рот:

— Если скажу по-гречески, прозвучит более чарующе?

Нет, но мне хочется, чтобы он старался как последний идиот.

— Возможно. Попробуй.

— Se thélo tóso polý, — шепчет. («Я хочу тебя до безумия.»)

Его горячее дыхание касается моих губ, и я залипаю на его полные розовые губы. Воспоминание об их вкусе рубит мне мозг.

Я перестаю думать. Хайдес мгновенно это считывает — прижимает ещё сильнее, ладонь скользит куда угодно. Он ждёт, что первый шаг сделаю я, что я его поцелую. А я не хочу. Но не уверена, что выдержу долго. Почему это так сложно? Почему нельзя один раз просто раздвинуть ноги и повеселиться? Нет же, мне подавай чувства, конечно.

— Я жду, когда ты меня поцелуешь, — бормочет.

— Знаю.

— Ты поторопишься или мне продолжать говорить по-гречески?

Мы одновременно улыбаемся — и обе улыбки звенят от напряжения.

— Эй, ребя… — раздаётся знакомый голос. Я подпрыгиваю и вижу лицо Лиама. Он смотрит на нас так, будто перед ним два призрака. — О. Э… Я вам помешал?

Я не успеваю перебить ответ Хайдеса:

— Да. Проваливай.

Я бью его по руке. У Лиама вид потерянный.

— Лиам, привет, всё окей? — выдавливаю беззаботный тон.

Лиам таращится вниз — ровно туда, где рука Хайдеса всё ещё держит меня за талию. Он бледнеет. Настолько, что вмешивается даже Хайдес:

— Он сейчас ласты склеит или что? Лиам, ты в норме?

Тот кивает, с заметной задержкой:

— Да, думаю, да. Просто немного… задуплил.

Я пытаюсь отойти от Хайдеса, но он лишь сильнее прижимает меня к себе и ухмыляется:

— Поменяй «т» на «д» — и соглашусь.

Лиам выпускает кончик языка и делает своё фирменное умное лицо:

— Затуплил?

Я вздыхаю. Впервые болела за него. Высвобождаюсь из провокационных объятий Хайдеса и хлопаю Лиама по плечу:

— Увидимся на обеде, ладно? Если увидишь Ньюта…

— Ты никогда не была здесь с Хайдесом на грани поцелуя, всё понял, — бормочет он как попало, машет нам и уносится скорым шагом.

Хайдес открывает рот, но я останавливаю его пальцем:

— Нет. Тихо. Ты ужасен. Я — в комнату. Делай что хочешь.

Мне следовало бы обижаться, но, кажется, я ещё никогда так не веселилась с Хайдесом, как сегодня. Он делает вид, что «зашивает» себе губы, и жестом указывает направление к общежитию. Похоже, хочет проводить — в этом нет ничего предосудительного. Пусть.

Мы больше не говорим. Время от времени наши руки задевают друг друга, и у меня идут мурашки по коже. Напряжение, между нами, такое густое, что я с трудом верю, будто могу так к нему тянуться. Где это было месяц назад? Я замечала, как меняется наша динамика, но теперь рядом с ним находиться почти невозможно. Словно первый поцелуй открыл Ящик Пандоры. В мифе там все беды мира. В нашей версии — вся сдержанная страсть, фрустрация, злость, ревность, неспособность довольствоваться малым. И всё же на дне ящика, по легенде, осталась ещё одна вещь. Надежда. Если хорошенько поискать, возможно, найдём её и мы.

— Что, чёрт возьми, происходит? — шепчет он.

Я поднимаю взгляд от ботинок. У двери в мою комнату, прислонившись к стене, стоят Аполлон и Гермес. У Гермеса в руке яблоко.

Они уже смотрят на нас. Молчат, ждут, пока подойдём ближе. Но прежде, чем они успевают объяснить, что тут делают, происходят три вещи. Первая — я машинально, по привычке, смотрю под дверь: нет ли анонимной записки. Вторая — Хайдес делает ровно то же. Третья — у двери лежит чёрный конверт.

— Почему ты смотришь на коврик? — спрашиваю его.

Он вскидывает голову:

— А ты почему?

Он что, знает о записках? Я ему никогда о них не говорила. В ту ночь в планетарии, когда я наткнулась на него после побега от незнакомца, заманившего меня внутрь, я не сказала, что это тот же человек, что шлёт странные послания. Тогда как он узнал?

— Возможно, у нас есть ответ на ваши вопросы, — голос Гермеса влезает в мои мысли и возвращает к реальности.

Он вытаскивает из кармана фиолетовых джинсов сложенные листочки.

— Гермес, нет… — рычит Хайдес, и злость у него буквально искрит. — Не смей.

— Хейвен, как давно ты получаешь анонимные сообщения? — продолжает Гермес.

Аполлон едва шевелится:

— А ты как давно их у неё забираешь и прячешь в своей комнате? — обращается он к Хайдесу.

Я вырываю листки из рук Гермеса и начинаю читать. Ещё три записки, адресованные мне. Как и первая. Тот же почерк, тот же чёрный чернила, ни подписи. Не знаю почему, но читаю вслух:

— «Не беспокойся о фигурах, которые видишь на игровой доске. Бойся тех, о которых думаешь, что они не играют».

Вторая:

— «Пешка — самое слабое в шахматах. А ты — одна пешка среди слонов, коней и ладей. Пешка никогда не выигрывает партию».

И третья:

— «Ты проиграешь даже тогда, когда выиграешь».

Я переворачиваю их в руках; коридор густеет тишиной, будто все перестали дышать. Кладу записки в рюкзак и почёсываю волосы — тяну время, делая вид, что спокойна.

Две серые радужки упираются в меня, стараясь выпросить внимание:

— В одну из ночей я шёл к тебе поговорить. В нескольких метрах от твоей двери увидел фигуру, которая подкладывала одну из этих идиотских записок. Кто бы это ни был, сдрыснул до того, как я успел его догнать и разглядеть. Знаю только, что это был парень.

— Знаю, — шепчу.

— Ты знаешь? — одновременно восклицают Гермес и Аполлон.

Я допускаю ошибку и смотрю на Хайдеса. Он считывает правду за пару секунд:

— Нападение в планетарии западного крыла. Тот тип, который тебя там запер. Это был он?

Я киваю:

— Он сказал это прямо.

Братья переглядываются молча. Потом Хайдес матерится:

— Мы найдём этого урода-загадочника. Хейвен, верни, пожалуйста, записки. Они мне нужны, чтобы засунуть ему их в з…

Я кладу ладонь ему на руку. И удивляюсь, как один этот жест его останавливает. Лицо у него смягчается, хоть злость и не уходит.

Он вздыхает и опускает голову:

— Почему ты мне не сказала?

— Потому что не видела, чем ты мог бы помочь, — честно отвечаю. — Думала, это моя проблема. Никто не знает. Ни вы, ни мой брат, ни друзья.

Он морщится:

— Ну что ж, Хейвен, начни составлять список своих великих косяков и добавь туда этот. Первым делом ты должна была прийти ко мне.

Я пытаюсь убрать руку с его предплечья. Он накрывает её своей и задерживает. Это не попытка «быть милым», но большой палец всё же едва-едва гладит мою кожу — слабость на мгновение.

— Если вы уже закончили нас игнорировать, у нас тоже есть что сказать, — вмешивается Гермес. — А именно: теперь это и наш вопрос. И Хайдес прав.

— Про засунуть ему… — начинает он.

— Нет. То есть и это тоже. Но сперва нам нужно его найти. Понять, кто он. А лучше — ещё и расшифровать то, что он пишет. Согласны?

Я прикусываю губу. Как это сделать? Эти фразы могут значить всё и ничего. Допустим, у них вообще есть смысл. А если это всего лишь розыгрыш? Игра?

— А если это Афина? — предполагаю. — Она меня ненавидит. Может, решила попугать.

Ни один из троих не соглашается.

— Нет, исключено, — отрезает Гермес. — Афина подошла бы и дала пощёчину. На записульки бы не распылялась.

Да, утешили — спасибо.

Хайдес кивает на чёрный конверт, всё ещё лежащий на коврике у моей двери:

— Остаётся один вопрос: что это? Не похоже на прежние записки. Обычно они без конвертов. Белые, сложенные пополам.

У Гермеса и Аполлона те же сомнения.

— Хейвен? — подталкивает Аполлон. — Открой.

Хайдес тянется меня остановить, но я сверлю его взглядом — и он отступает. Бумага шершавая, дорогая, с мелкими прожилками. Конверт запечатан золотым воском. Я ломаю печать и достаю прямоугольный лист того же цвета. Пробегаю глазами — и у меня перехватывает дыхание.

Госпоже Хейвен Коэн надлежит явиться на Олимп

на Балл Зимы.

Ночью 10 декабря в 21:00.

В надежде на Ваше участие

и в ожидании встречи,

Кронос и Рея Лайвли.

Внутри — авиабилет до Афин.

Глава 27

Тупик

Кронос был младшим из титанов, сыном Геи и Урана; власть он захватил, оскопив отца. Но оракул предсказал: когда-нибудь один из его детей низложит и его. Тогда Кронос стал пожирать новорождённых — одного за другим. Лишь Зевс уцелел благодаря хитрости Реи, жены Кроноса и матери Зевса: она тайно родила его на Крите и подсунула мужу свёрток с камнем, который он проглотил, решив, что это младенец. Повзрослев, Зевс заставил отца изрыгнуть всех проглоченных детей; вместе они выступили против Кроноса и победили его.

— Ты шутишь, да? — через пару секунд спрашивает Ньют.

— По-моему, она серьёзна, — отвечает Лиам рядом со мной. В руке у него огромный стеклянный стакан с шоколадным фраппе и жёлтой трубочкой. — Классный фраппе, ребята, вы пробовали?

Я сосредотачиваюсь на брате, который подаётся ко мне вперёд с налившимся багрянцем лицом.

— Хейвен, ты не можешь ехать в Афины на бал, который устраивает семейство Лайвли. Ты рехнулась уже от того, что вообще это рассматриваешь!