Но Пандора была слишком любопытной: ослушалась Эпиметея, брата Прометея, и открыла сосуд. Она не знала, что тем самым исполняла план Зевса, задумавшего отомстить смертным. Из сосуда вырвались все беды мира: старость, зависть, болезни, боль, безумие и пороки. На дне осталась лишь надежда, вышедшая последней — чтобы облегчить людские муки.

Сегодня воскресенье, и мне совершенно не хочется вставать с кровати. Я наблюдаю, как солнечные лучи пробиваются сквозь окно и ложатся на белые простыни Джек — смятые, брошенные бог знает когда.

Вчера мы так и не поговорили. И что бы я ей сказала? «Эй, Джек, это не то, что ты думаешь. Сколько именно из моих сисек ты успела увидеть? И что мне сделать, чтобы стереть из памяти образ Хейдеса, который наклоняется, чтобы слизнуть их?»

Стоит только мысленно сформулировать последнюю фразу — и у меня в животе всё переворачивается. Я втыкаюсь лицом в подушку, словно собираюсь задушить саму себя и покончить со всем этим. Думать о Хейдесе — губительно. А я не выбросила его из головы с той самой ночи. Уходить было последним, чего я хотела. Я мечтала пойти к нему в комнату и отдать ему каждую клеточку своего тела — без стыда, без тормозов.

Я вообще не понимаю, какие чувства связывают меня с ним. Он меня бесит, выводит из себя, испытывает моё терпение до предела, и чаще я хочу залепить ему пощёчину, чем обнять. Но я всё равно думаю о том, как хорошо его руки легли на меня.

Господи. Это всё неправильно.

Я позволяю себе долгий горячий душ; сушу волосы, пока не устаю, и оставляю кончики влажными. Натягиваю шерстяное платье и начинаю собирать всё необходимое. Книги, конспекты Лиама — в рюкзак. Единственный выход — идти в библиотеку. Чтобы не видеть Ньюта, Лиама, Перси и Джек. Ну правда, кто ещё в здравом уме попрётся учиться в библиотеку в воскресенье? Только та, кто вчера тёрлась об руку Хейдеса Лайвли, прижатую к дереву. Вот кто.

Перед выходом проверяю коврик у двери — нет ли там очередной записки с угрозами. Фух. Пусто. И какой вообще смысл был подсунуть мне ту первую, заманить в планетарий и потом исчезнуть?

Йель дремлет. По воскресеньям тут всегда тишина и умиротворение. Только мои шаги эхом отдаются по полу, пока я пересекаю вестибюль и поднимаюсь по парадной лестнице к библиотеке. Там тоже пусто.

Дежурная за стойкой поднимает на меня глаза.

— Доброе утро. Учиться в воскресенье?

— Ага. Я же… прилежная студентка. — Потому что «пытаюсь спрятаться от друзей, чтобы они не догадались, что я хочу переспать с Хейдесом Лайвли» звучало бы чересчур длинно.

Мы обмениваемся дежурной улыбкой. Я устраиваюсь за столиком на двоих у окна с овальным верхом, обрамлённым барочными завитками. Пару секунд просто пялюсь в стекло, оттягивая момент.

Я даже книгу не успела открыть, как в кармане джинсов завибрировал телефон. Хватаю его машинально — и сердце застывает. Хейдес.

Где ты? Заглянул к тебе в комнату, но никого не застал.

Я торопливо печатаю:

Мне нужно побыть одной.

Ответ прилетает мгновенно:

Хейвен, я не могу перестать о тебе думать. Не делай так со мной.

Я кусаю губу до боли. Вдыхаю, выдыхаю снова и снова. Его слова только хуже делают. Счастье, накрывшее меня от этого признания, в сто раз опаснее.

Мне нужно побыть одной.

Нет. Ты просто закрываешься, гоняешь по кругу своих тараканов и внушаешь себе, что вчерашнее — ошибка.

Ну вот, попал в точку. Как обычно. И меня это даже поражает.

Поговорим потом.

Уже собираюсь убрать телефон, но вижу мигающие точки. Он печатает дальше. Я жду.

Сделай одолжение. Не думай обо мне. Тогда не сможешь убедить себя, что это было неправильно.

Хейдес.

Не думай обо мне, Хейвен. Если сможешь.

Улыбка вырывается сама собой. Со стороны я выгляжу полной дурой. Сколько я так просидела, уставившись в экран? И ведь он прав — почти всегда прав. Не думать о нём невозможно. Я всё ещё ощущаю его запах, его руки на себе, слышу наш поцелуй. Каждую деталь. Только сильнее.

Хватит перечитывать мои сообщения и займись учёбой.

Телефон выскальзывает и глухо бьётся о столешницу. Я резко дёргаю головой, высматривая его. И вот он — за столиком напротив. Подперев щёку ладонью, смотрит на меня с той самой нахальной улыбкой, которую я то ненавижу, то хочу сорвать… поцелуем. Он машет рукой.

Я не нахожу сил ответить. Как он сюда пробрался? И почему я не услышала?

Он беззвучно складывает губы: «Не думай обо мне».

Я отвечаю жестом: «Не буду».

Он раскрывает книгу с синей обложкой и принимается читать, покусывая карандаш. Я же думаю только о том, как у него получается так быстро сосредоточиться, когда я едва могу удержать ручку.

Минут тридцать я кое-как «учусь». А потом поднимаю взгляд — и натыкаюсь на его серые глаза. Магниты. Улыбка самодовольная, вызывающая. Он постукивает пальцем по виску — немой намёк. Я закатываю глаза и, к своему ужасу, улыбаюсь.

Его взгляд скользит под стол, к моим ногам в чёрных колготках. Бровь взлетает вверх. Я заливаюсь краской. Если бы вчера на мне была юбка…

Я резко опускаю голову, пока окончательно не сошла с ума.

Телефон снова вибрирует. Сообщение от Хейдеса:

Ты ведь точно сейчас не думаешь обо мне?

Я даже не поднимаю глаз, хотя знаю — он сверлит меня взглядом.

Нет.

Лгунья. Прекрати. Или дай мне разрешение взять то, чего я хочу.

Стул напротив скрипит, и Хайдес опускается на него с книгой и карандашом в руках. Наши колени соприкасаются, и через каждую клеточку моего тела проносится разряд адреналина. Голова начинает играть со мной злые шутки: я воображаю, как его ладони скользят вверх по моим бёдрам, прячутся под платьем и продолжают то, что мы не успели вчера.

Его пальцы барабанят по моему колену, потом сжимают его и скользят выше — останавливаются на полпути. У меня вырывается дрожащий вздох.

Я слышу, как он тихо усмехается, и поднимаю на него глаза. Лучи солнца скользят по его лицу, придавая ему ангельский вид. Чёрные растрёпанные пряди мягко падают на лоб. В чёрном свитере поверх белой рубашки он похож на примерного парня. Примерного парня, которому я бы позволила сделать со мной бесконечно много неприличных вещей.

— Чего ты хочешь, Хайдес? — спрашиваю я.

Он не колеблется ни секунды. Наклоняется вперёд:

— Тебя.

Я сглатываю с трудом. Его челюсть сжата, а рука под столом усиливает хватку. Сама того, не замечая — или замечая слишком хорошо, — я чуть раздвигаю ноги. Но Хайдес не двигается. Его пальцы застывают, слишком далеко от того места, где я хочу их чувствовать.

Это игра. Я понимаю это слишком поздно. Игра-наказание за то, что вчера я отступила. Игра, в которую я хочу играть — и выиграть, как всегда.

Я отодвигаю стул, прерывая контакт. Хайдес хмурится, застигнутый врасплох. Я поправляю подол и встаю над ним; он смотрит снизу вверх, кадык дёргается, он ждёт моего хода.

— Следуй за мной, — приказываю я.

Я отворачиваюсь, зная, что повторять не придётся. Он тут же появляется рядом, тенью, готовой не упустить ни малейшего движения. Прежде чем нырнуть между рядами стеллажей, я проверяю, что поблизости никого нет, а библиотекарша занята у стойки.

Я останавливаюсь в конце коридора, прижимаясь спиной к стене. Хайдес смотрит с интересом, в глазах вспыхивает азарт. Я сохраняю серьёзность:

— С этого момента ты делаешь только то, что я скажу.

Он приподнимает бровь:

— Я бы предпочёл сделать тебя.

Я игнорирую. Убедившись, что всё его внимание принадлежит мне, начинаю. Сбрасываю туфли. Хайдес открывает рот, но я поднимаю палец и затыкаю его. Поддеваю платье и стягиваю колготки, легко избавляясь от них. Кладу поверх обуви.

Он мечется взглядом между мной и залом.

— Хейвен, мы же в библиотеке, — шепчет. В голосе слышится нервозность, но желание берёт верх: он уже помутнён от возбуждения.

Я маню его пальцем. Когда расстояние, между нами, меня устраивает, останавливаю. Прижимаюсь спиной к полкам.

— Встань на колени.

Он замирает — не то от неверия, не то от шока.

— На. Колени, — повторяю.

И медленно его ноги подгибаются, он оседает передо мной. Его лицо на уровне моего живота; он поднимает голову, ловя мой взгляд.

— И что теперь?

Смелость начинает меня покидать. Вдруг думаю: стоило ли вообще устраивать этот спектакль? Я бы соврала, если бы сказала, что не хочу его. Хочу — так же сильно, как вчера ночью. Может, хотела всегда, просто запрещала себе думать об этом. Но я не хочу, чтобы это был только секс. Не хочу, чтобы для Хайдеса это оказалось очередной игрой. Что будет после? Захочет ли он меня ещё? Что я для него? И что он для меня?

И почему мне кажется, что отдать ему тело — значит отдать и душу? А он… он сумеет позаботиться о ней? Хочет ли?

— Persefóni mou, — простонал Хайдес. — Я тут внизу умираю.

В его пользу скажу одно: он всегда ждёт. Никогда не касается меня без разрешения. Ждёт, с блеском в глазах, словно действительно видит во мне богиню, которой подобает поклоняться. И то, как он смотрит сейчас… Я чувствую себя всесильной. Чувствую, что я — всё, чего он желает. Чувствую, что могу отдать ему всё, чего он так отчаянно хочет, и для него это будет чудо.

Я беру его руку и кладу себе на обнажённое бедро.

— А ты тоже… не думал обо мне, чтобы не убедить себя, что это ошибка?

Он не отвечает сразу — слишком сосредоточен на том, как его ладонь движется к моему бедру, всё ближе к влажной от него ткани.

— Хайдес? — напоминаю я.

Он качает головой:

— Нет. Потому что чем больше я думаю о тебе, тем сильнее хочу. Если думаю слишком много — убеждаюсь, что то, что, между нами, не имеет ничего общего с ошибкой.

Я колеблюсь, ослабляю хватку. Его пальцы сами тянутся выше, дотрагиваются до резинки моих трусиков. Я позволяю. Он водит подушечками по ткани, и я прикусываю губу, чтобы не застонать.

— Подними подол, — приказываю с хрипотцой.

Он замирает, ища подтверждения в моём взгляде. Получив его, его руки дрожат едва заметно, я это вижу. Хайдес задирает платье до бёдер, обнажая живот и лобок. Смотрит, сглатывает громко.

— Вчера ты назвал меня богиней, — шепчу я.

Он кивает:

— Да. Thélo na se proskyníso, Persefóni mou. — И тут же добавляет: — Хочу поклоняться тебе, моя Персефона.

— Тогда делай это. Поклоняйся. — Я хватаю его за затылок и направляю к себе. — Заставь меня кончить, Хайдес.

Он не заставляет себя ждать. Поддевает пальцами бельё и сдёргивает вниз резким движением. Я чувствую, как вспыхивает смущение, но оно мгновенно растворяется в его взгляде, полном восхищения. Его губы накрывают мою кожу, язык двигается медленно, глубоко. Я выгибаюсь и подаюсь навстречу, прижимаясь к его губам в отчаянной жажде облегчения.

Его руки сжимают мои бёдра, пальцы впиваются в плоть, и этого мне мало. Я зарываюсь пальцами в его волосы, чуть дёргаю, и стоны вырываются из меня всё громче. Его губы начинают всасывать, и колени подкашиваются.

Я душу стон, который грозит сорваться громче остальных. Хайдес чуть отстраняется, чтобы посмотреть на меня.

— Хочу услышать, как ты кричишь моё имя.

А я хочу быть свободной, чтобы это сделать. Вместо этого сохраняю ровное выражение лица:

— Я не говорила тебе останавливаться.

Он ухмыляется. Он такой же, как и я: ненавидит приказы. Но эти исполняет без возражений. Возобновляет то, что прервал. Теперь с ещё большей жадностью. Я двигаю бёдрами навстречу его языку, наслаждаясь видом Хайдеса между моих ног, занятого тем, чтобы дать мне всё, в чём я нуждаюсь.

Я шепчу его имя. Сначала раз. Потом два. Потом три. И повторяю снова и снова, как заклинание, уже не в силах сдерживать стоны. Мне не хватает воздуха, и я чувствую, как нарастает оргазм, готовый взорваться. Хайдес стонет против меня, всё ещё целуя и облизывая каждый сантиметр моей кожи.

Он понимает точный момент, когда я на грани, потому что резко выпрямляется. Одной рукой прикрывает мне рот, а другой заменяет свой язык, доводя меня до финала.

Я трясусь в его руках. С широко раскрытыми глазами и отчаянными, приглушёнными стонами. Я вижу, что ему хочется убрать ладонь, чтобы услышать меня во весь голос, услышать, насколько он был хорош. Но он не делает этого.

Я без сил. Совсем раздавленная. Совсем потерянная. В нём. И в поисках выхода — ведь боюсь, что впереди меня ждёт только тупик.

Хайдес меняется местами со мной. Берёт на руки и опирается на книжный стеллаж, прижимая мою голову к своей груди. Его сердце колотится так бешено, что я боюсь — сейчас остановится. Моё ненамного спокойнее. Нога подламывается, и я вспыхиваю от смущения. Но он не комментирует: просто поднимает меня выше и усаживает, чтобы я обхватила его бёдра ногами. Держит меня так легко, словно я пушинка.

— Хайдес…

— Шшш. — Он прижимает лоб к моему и закрывает глаза. Дышит прерывисто. Облизывает губы раз за разом, пока на них не появляется самодовольная усмешка. — Мне нравится твой вкус.

Я не отвечаю. Потому что знаю: стоит ему продолжить шептать такие вещи — и я сама попрошу второй раунд, на этот раз со сброшенной одеждой.

Хайдес устраивает меня удобнее и бросает взгляд вниз — туда, где наши бёдра соприкасаются, а на мне почти ничего нет.

— Хейвен, ты сводишь меня с ума. Мне нужно… — Слова застревают у него в горле. Потому что продолжение звучало бы так: «Мне нужно заняться с тобой сексом».

Мне это нужно тоже. Но движет ли нами одно и то же?

— А потом что будет?

Он теряется. Хмурит лоб, словно ищет те слова, которые, по его мнению, я хочу услышать.

— Потом… будем делать это снова и снова? — пробует он неуверенно.

Я смеюсь. Его пальцы скользят вниз по моей спине и сжимают меня жёстче.

— Нет. Я о другом. После секса что? Ты вернёшься к тренировкам, мы полетим в Грецию, где ты будешь бить меня до полусмерти? А потом снова подменишь правила и устроишь так, чтобы я проиграла?