Хайдес скользит взглядом по моим ногам, поднимается выше — по корпусу — и останавливается на лице.

Когда я подхожу на минимально допустимую близость, рубашка выскальзывает у него из рук и падает на пол.

Я даже не пытаюсь бороться с собой. Смотрю на его грудь без тени стеснения. И хотя выразительные мускулы и выточенный пресс мгновенно будят моё нездоровое любопытство, шрам, который тянется с лица дальше по телу, крадёт всё внимание.

Он спускается от шеи, бледнеет на уровне груди, но снова проступает, резче, вдоль рёбер, по боку. Исчезает под поясом, и я не знаю, продолжается ли дальше.

— Хочешь посмотреть, докуда тянется шрам? — хрипло шепчет Хайдес.

Длинная дрожь пробегает по позвоночнику. Надо сказать «нет». Нет, спасибо, спокойной ночи. И уйти в комнату.

— Да.

Хайдеса это не удивляет — в отличие от меня, которая лихорадочно вспоминает все ругательства, чтобы обрушить их на собственную голову.

Но по-настоящему меня шокируют его руки: они ложатся на пояс брюк. Он расстёгивает чёрную пуговицу и одним резким движением тянет молнию вниз.

— Хайдес, я…

— Нет, — перебивает он. — Смотри.

Он освобождается от последней вещи на себе. Теперь Хайдес Лайвли во весь свой метр девяносто стоит передо мной — только в чёрных боксерах.

Шрам и правда рассекает всё тело. На бедре он становится глубже, словно борозда, вырезанная на коже. Идёт рвано, доходит до икры и тыльной стороны стопы.

— Ну? — спрашивает он, и в голосе звенит лёгкое напряжение.

Я смотрю ему в глаза. Ему страшно, что я подумаю. Страшно моей реакции. Будто я могу ужаснуться и сбежать. Я с трудом сглатываю и говорю первое, что приходит в голову:

— Похоже, я ошибалась. Твои ноги вовсе не такие уж плохие.

Напряжение немного спадает, он даже усмехается — и тут же стирает улыбку. Снова становится серьёзен, тянется ко мне, охватывает пальцами мой запястье и кладёт мою ладонь себе на живот — между грудью и пупком.

— Потрогай её, Хейвен.

На миг мне кажется, что я ослышалась.

— Потрогать?

Зрачки у него блестят.

— Потрогай мой шрам, Хейвен. — Он отпускает, давая понять: если хочу — могу. Это мой выбор.

Я не двигаю ладонь ни на миллиметр. С первой встречи я до безумия хотела коснуться этого шрама. Не знаю почему. И теперь…

Я шумно, глубоко вдыхаю. Он замечает, но тактично молчит. Сдвигаю ладонь в сторону, пока под подушечками пальцев не проступает неровная, перетянутая кожа. Он вздрагивает от моего касания, и я прячу улыбку. Мне не смешно — мне легче. Потому что колени ватные, и я не уверена, что устою ещё долго.

Дохожу до края боксёров — и замираю. Воздух становится таким густым, что я готова отпрянуть и дать дёру, чтобы потом до конца жизни стыдиться того, что сделала.

Вместо этого Хайдес хватает меня за бёдра и резко отталкивает назад — мы снова в его комнате; спина врезается в стену, и он уже прижимается ко мне. Он дышит так, будто только что пробежал марафон. Наклоняет голову к моей; пряди падают на глаза, закрывая их наполовину. Я поддеваю одну дрожащим указательным — чистый рефлекс. Смотрю на него, не в силах сделать что-то ещё.

— Мы думаем об одном и том же, я знаю, — шепчу с трудом.

Он хмурит брови:

— Я думаю, не ударил ли тебя, швырнув к стене. А ты?

У меня вырывается слабый смешок:

— Ладно, не об одном и том же.

Его губы приближаются к моему уху. Он водит по мочке несколько долгих секунд, и у меня закатываются глаза от нелепого, но сладкого удовольствия, которое даёт такой пустяковый жест.

— О чём ты думаешь, Хейвен?

— Я хочу, чтобы ты тоже коснулся меня. Так же, как я — тебя.

Я понимаю, что голова у меня впервые опустела, только когда слова уже повисают, между нами. И не ясно: выставила ли я себя полной идиоткой или он вот-вот исполнит моё желание.

В его голосе нет ни капли колебания:

— Но у тебя нет шрамов, которые можно гладить.

— Знаю.

— Тогда придётся трогать каждый сантиметр твоего тела. — Его ладони скользят под мою футболку, вдоль обнажённой спины.

Я срываюсь на сдавленный вздох, совсем не стесняясь.

— Хайдес.

— На тебе нет белья, Хейвен, — шепчет он в ухо, нарочито развратно. — Проверим, то же самое и под джинсами?

Вспышка жара накрывает каждую клеточку моего тела. Ещё час назад я задыхалась от паники, теперь — потому что воздуха мало по другой причине.

— Там есть, — выдыхаю.

Руки Хайдеса сползают на мой живот.

— Тогда его нужно снять. — Его пальцы забираются мне в джинсы, касаются резинки трусиков и дёргают её…

Я взлетаю на кровати, как пружина, и зажимаю рот, чтобы не выкрикнуть что-то постыдное. Несколько секунд требуется, чтобы сфокусироваться. Вокруг уже не сумрак, как когда я ложилась. В окно просачиваются первые утренние лучи — бледные, затуманенные.

Я ощупываю себя. Грудь. Бёдра. Я одета. Я одна. В комнате Хайдеса. В его кровати. Только я. Его рядом нет. Я не ходила за ним после того, как он оставил меня здесь. Я не прикасалась к его шраму. Он не прижимал меня к стене горячим телом и…

Чёрт.

Я только что увидела полуэротический сон про Хайдеса?

Осознание добивает окончательно. Лоб в испарине, сердце колотится.

Нужно успокоиться. Лечь, подышать по-йоговски и выстроить мысли и гормоны в колонну «по одному». Пять утра. До шести я уйду. Всё станет на круги своя.

Сны — это всего лишь сны, правда? Фрейд говорил, что они — несбывшиеся желания, но, как по мне, Фрейд был ещё тот мудак. И потом: если сны — это желания, тогда почему Ньют видит во сне, как за ним гонится Джордж Клуни? Могу поручиться, это точно не его тайная фантазия. Ну, по крайней мере, надеюсь.

В горле пересохло. Я поворачиваюсь к тумбочке, надеясь, что Хайдес из тех, кто держит воду у кровати. Нет.

Мой взгляд падает на цифры на электронных часах. Смогу ли я тихо стащить воду у братьев Яблока? Вряд ли. Но это уже проблемы Хайдеса — он сам меня тут оставил.

Выхожу из его комнаты и на цыпочках иду к прихожей. Слева — маленькая кухонька, и я сразу замечаю огромную бутылку.

Но, прежде чем дойти, поворачиваю голову к дивану. И едва не захлёбываюсь смехом, зажимая рот обеими руками.

Хайдес спит вповалку. Нога свисает на пол, рука закинута за голову и болтается с подлокотника. Рот приоткрыт, он слегка похрапывает.

На нём только чёрные боксёры. Ну что ж, цвет белья я во сне угадала.

Я наливаю стакан воды и залпом его выпиваю. Жажда не унимается, поэтому наливаю второй и решаю растянуть удовольствие. Подхожу к дивану и опускаюсь на колени напротив его лица.

— Ты и сам пускаешь слюни во сне, — шепчу тихо. От уголка розовых губ тянется дорожка. — И храпишь, — добавляю.

Я смотрю на него, потягивая воду. Проснувшись, он старается казаться холодным и отстранённым. Но выходит плохо, почти всегда. А во сне он — само спокойствие и нелепое умиротворение. Я тяну палец и дотрагиваюсь до кончика его носа. Тут же отдёргиваю руку, расплескав часть воды на пол.

Не успеваю себя выругать — делаю это снова. Теперь касаюсь шрама. Веду пальцами вниз, к подбородку; на шее он тоньше, но ниже, к животу, становится снова грубым. И в моём сне, и в реальности шрам пролегает по одним и тем же линиям.

Скольжу пальцами по его боку. Кожа жаркая, так что я боюсь разбудить его прикосновением холодных рук.

Я отдёргиваю ладонь и допиваю воду. Что, чёрт возьми, я делаю?

Поднимаюсь. Усмехаюсь тихо, когда Хайдес во сне мотает головой и что-то бормочет. Но, разворачиваясь, замираю: пол уходит из-под ног.

Аполлон стоит в нескольких метрах, в спортивных штанах и футболке, подчеркивающей смуглые, сильные руки.

Длинные волосы обрамляют совершенное лицо, омрачённое выражением где-то между насмешкой и недоумением.

— Привет, — здороваюсь.

Он переводит взгляд с меня на Хайдеса, потом на стакан. Подходит молча, берёт его у меня из рук, аккуратно ставит рядом с бутылкой на шкафчик и поворачивается ко мне.

Мы молчим. Тиканье настенных часов давит на уши. Не пойму, собирается он говорить или просто хочет выгнать меня тишиной.

Я кашляю.

— Я просто хотела попить. Надеюсь, это не проблема.

— Это всего лишь вода, — отвечает он. — Бери, что нужно.

— Спасибо.

Опять тишина. Я громко выдыхаю и направляюсь обратно в комнату Хайдеса. Но тут Аполлон вновь подаёт голос:

— Хейвен.

Я оборачиваюсь. Он устроился на подлокотнике дивана, рядом со ступнёй Хайдеса. Указывает на кресло перед собой.

Я сажусь и жду.

— Зачем ты здесь? — спрашивает он.

— Хайдес пригласил. — Я гляжу на самого Хайдеса: он всё так же в мире снов, не подозревая, что рядом идёт разговор.

Аполлон поджимает губы.

— Да, но зачем?

— Без особой причины, — отмахиваюсь. Последнее, чего я хочу, — рассказывать про то, что случилось в планетарии. Одно воспоминание вызывает в горле ту же хватку, что и чужая рука на капюшоне.

Он подаётся вперёд, сверля меня зелёными глазами:

— Хейвен?

Я срываюсь на тяжёлый выдох. Пересказываю в общих чертах про неизвестного, который на меня напал, про то, как я была в полной панике и даже не смогла сказать Хайдесу, где моя комната.

Аполлон слушает молча, хмурит лоб, глаза сужаются, зелень в них почти гаснет. Исчезает его обычная ровность и спокойствие.

Когда я заканчиваю, он молчит. Его грудь ходит всё быстрее. И он бормочет то, чего я меньше всего ждала — возможно, даже себе под нос:

— Какой же ублюдок… кто бы это ни был. Хейвен, тебе нужно в полицию кампуса. Одевайся, я провожу тебя. Сейчас же.

Его жёсткость поражает меня — так же, как поза и руки, стиснутые в кулаки под подбородком.

— С какой стати тебе до этого дело? Ты же ясно дал понять, в кафетерии, что я тебе безразлична.

Его глаза молнией врезаются в мои.

— Так и есть. Но никто не заслуживает того, что с тобой сделали. Потом обсудим и найдём решение.

Я скрещиваю руки на груди, не желая отступать:

— Повторяю: почему тебе не всё равно? Нам нечего обсуждать.

Я его раздражаю — очевидно. И всё же он замечает, как я стараюсь держаться отстранённо. Чего ещё утром у меня не получалось. Не понимаю, что именно так тянет меня к Аполлону: то ли банальная эстетика, то ли он действительно тот самый парень, что сорвал игры братьев, чтобы меня не раздели, как червя. А может, всё вместе.

Он прячет лицо в ладонях, и каштановые пряди опускаются, между нами, занавесом. Рядом на диване Хайдес издаёт низкое ворчание. Аполлон берёт себя в руки, несколько секунд фокусирует на мне взгляд:

— Тебе лучше сейчас? Должно быть, ты здорово перепугалась.

— Да. Уже лучше.

Аполлон вздыхает — больше похоже на раздражённый выдох:

— Знаю, то, что я сказал в кафетерии, было… не лучшим. Но сейчас я говорю серьёзно. Мне жаль. И я хочу знать, кто к тебе приставал, чтобы…

Я заставляю себя отвезти взгляд:

— Ладно, Аполлон. Спасибо.

Определённо не жду, что он вскочит и процедит сквозь зубы:

— Ты же ничего не понимаешь, Хейвен, — с такой злостью, какой я от него не слышала.

Он идёт к кухоньке, и одновременно вваливается Гермес. Голый, как водится. Громко зевает, тянется, запрокидывая руки и вращая шеей. Начинает чесать зад, сонно оглядывается. Когда взгляд натыкается на меня, он вытаращивает глаза.

— Хейвен? — восклицает, и Хайдес шевелится на диване.

Я поднимаю руку:

— Эй. Как ты?

— Стою. А ты?

— Сижу.

Мы переглядываемся и улыбаемся сообщники.

Потом голубые глазки Гермеса по очереди щёлкают между Аполлоном и Хайдесом:

— С кем из двоих ты переспала?

Фигура Аполлона напрягается так резко, что Гермес взрывается хохотом, подтверждая: не показалось. Он хлопает брату по спине:

— Я же знаю, что не ты, братишка, спокойно. После Виол…

Аполлон так двигает локтем, что Гермес складывается пополам.

— Заткнись, чёрт, — шипит он.

Не знаю, понимают ли эти ребята, что как бы тихо они ни шептали, комнаты Йеля маленькие. И сейчас пять тридцать утра, муха не пролетит — мне слышно каждое слово.

Два проснувшихся Лайвли уходят в свой приватный диалог. Из уважения я «убавляю звук» и опускаюсь на колени перед Хайдесом. Тяну руку к его лицу — разбудить, — но пальцы со щелчком обхватывают моё запястье. Серые радужки впиваются в меня.

— Что ты задумала, Хейвен? — хрипит Хайдес заспанным голосом. Он низкий, грубоватый — и тут же вспоминается сон. Особенно то, как он велел мне трогать его.

Я лепечу что-то невнятное.

Лоб Хайдеса морщится, он приподнимается:

— Ты покраснела. И заикаешься. Что случилось?

Я высвобождаюсь и отступаю, оседая на пол рядом с креслом:

— Ничего. С пробуждением. Ты тоже во сне пускаешь слюни и храпишь, идиот.

Он на миг улыбается. Указывает на меня:

— Повторю вопрос: чего ты такая стеснительная? Где та девчонка, что меня посылает и показывает мне грудь?

Я закатываю глаза:

— Пожалуйста, заткнись.

Он глухо хихикает, и я тяну пару секунд, прежде чем снова на него взглянуть. Спор он оставил — и я за это благодарна. Теперь он сидит на диване, проводит руками по волосам. Тянется — но грациознее, чем брат. Сгребает одежду с тумбы позади и одевается за несколько мгновений.

Его ладонь, раскрытая вверх, возникает в поле зрения:

— Пошли. Тебе бы вернуться в свою комнату, пока никто не заметил, что ты там не ночевала.

Я киваю и принимаю помощь. Хайдес рывком ставит меня на ноги — и я отскакиваю прямо в его пресс. Он хватает меня за талию, чтобы я не завалилась назад. Хихикает себе под нос, развлекается моей сегодняшней неуклюжестью.

Он прав. Хватит. Это был всего лишь сон. Он не должен влиять на то, как я с ним обращаюсь.

— Тебе лучше этим утром? — уточняет он, подводя меня к двери. Но вместо того чтобы открыть, опирается на неё, скрестив руки, и оглядывает меня придирчиво. Будто высматривает мельчайший знак, что со мной что-то не так.