— Что, Хейвен? — спрашивает. — Не верю, что это слишком для тебя. Ты сняла лифчик прямо у меня на глазах. По сравнению с этим — пустяк.

Я глубоко вдыхаю, даже если он заметит. Закрываю глаза, считаю до десяти. А потом открываю — и уже совсем другая. Тянусь к нему и кончиком носа касаюсь его.

— Давай же. Накорми меня, владыка подземного царства.

Его бровь дёргается, но тут же возвращается на место. Он вырывает сразу шесть зёрен и оставляет гранат на стойке.

Первое он вкладывает мне в рот, нарочно задевая язык пальцем. Сердце взлетает в горло. Я не представляю, как доживу до шестого.

— Раз, — шепчет. — Почему ты больше не приходила в планетарий?

Я открываю рот, чтобы ответить, и он этим пользуется — кладёт второе зерно.

— Не хотела встретить тебя, — признаюсь. — Боялась, что ты меня выгонишь.

Он не отвечает. И даже не отрицает.

— Три, — говорит, когда я прожёвываю следующее зерно. — Тяжело было держаться подальше, да?

Его взгляд прикован к моим губам. И вдруг он машинально касается их большим пальцем. Сам спохватывается, отдёргивает руку и быстро вкладывает четвёртое зерно.

— Я хочу играть с вами, — выдыхаю. — Хочу унизить твою сестру Афину. Хочу увидеть игры Аполлона и Афродиты. Хочу узнать всё о вашей семье.

Он замирает, хмурится, видно, как старается успокоиться. Его левая рука скользит по ткани моей юбки, цепляя и мою ногу.

— Пять. Вкусно, Хейвен? Спелое?

Я киваю. Оно и правда вкусное.

Остаётся последнее. Шестое. Хайдес смотрит на него так, будто это сокровище. Улыбается про себя, наклоняется ещё ближе. Я не двигаюсь. Не сокращаю дистанцию. Даже дышать забываю.

— Дыши, Хейвен, — усмехается он, словно читает мысли.

Я повиновалась. Голова уже кружилась.

— Хочешь шестое?

— Я хочу играть с вами, — отвечаю. — Хочу понять, кто вы. Понять, кто ты.

Теперь два его пальца находят обнажённую кожу под тканью моего костюма. Хайдес медленно подносит зерно к моим губам.

— На моих играх, три недели назад, было трое парней. Первый пытался изнасиловать нескольких студенток. Второй — слизняк, который шантажировал бывшую интимными фото. Третий… третий был его дружком и помогал в этом.

Смена темы сбивает меня так, что я забываю: он всё ещё стоит между моими ногами и кормит меня.

— Что?

Он отстраняется чуть-чуть. Цокает языком.

— Да, Хейвен. Ублюдки. Ты можешь сказать, что цель правильная, а средство неправильное. Но эти три мажора никакой бы заявы не испугались. А теперь они свалили отсюда с парой синяков на своих ублюдочных рожах.

Я поражена. Вспоминаю, как Ньют рассказывал: двое парней с его курса бросили колледж. Он тогда добавил, что они были отморозками и ходили слухи, но никто не решался их остановить. И подумать не могла, что речь о них. Что игры Хайдеса — это что-то вроде самосуда.

— Я…

Он кладёт палец на мои губы — мягко, без грубости:

— Ты получила ответы, которых добивалась в тот вечер в саду. На этом всё.

Но во мне ещё миллион вопросов.

— Почему ты сказал это только сейчас, а не три недели назад? Что изменилось?

Он отвечает не сразу:

— Не думал, что ты и правда выдержишь держаться в стороне.

— И должна продолжать?

— Должна.

Волна разочарования накрывает меня. Зачем всё это представление, если он по-прежнему уверен, что я должна держаться от них подальше, исчезнуть, стать невидимой?

Лёгкое давление под подбородком заставляет меня поднять глаза к двум зрачкам — серым, обведённым красным.

— Спроси меня, хочу ли я этого сейчас, — выдыхает он у моих губ.

Я уже открываю рот, но, едва губы приоткрываются, он вкладывает шестое зёрнышко граната.

Всё происходит стремительно. Мгновение назад он был так близко, что мог поцеловать меня. В следующее — уже отстраняется, будто выстраивает, между нами, безопасную дистанцию.

— Хайдес.

Он направляется к выходу, обходя стойку.

— Спокойной ночи, Хейвен.

Я поднимаюсь на дрожащих ногах, колеблясь, брать ли с собой эту чёртову гранату, оставленную одиноко на столе.

— Зачем это? Почему именно шесть зёрен?

Он открывает дверь и замирает на пороге. Свет снаружи очерчивает его силуэт, превращая в мстительного ангела.

— Я ведь уже рассказал тебе миф, правда? Шесть зёрен — и теперь ты моя, Персефона.

Теперь ты моя, Персефона.

Чушь собачья.

Я остаюсь неподвижной у дверей, пока единственный свет в помещении не гаснет сам собой. Подхватываю гранат, прижимаю его к груди и иду по коридорам к своей комнате.

Никого вокруг — все на празднике в саду. Гулкие шаги звучат слишком громко в гнетущей тишине, и у меня возникает иррациональное желание как можно скорее захлопнуть за собой дверь.

Я выдыхаю с облегчением, когда впереди показывается моя комната. Ускоряю шаг, но останавливаюсь, рука зависает в воздухе.

На полу лежит сложенный белый листок. Я оглядываюсь и только потом поднимаю его.

Внутри — две строчки, написанные изящным почерком:

Не играй с теми, кто соблюдает правила.

Играй с теми, кто их нарушает;

только так ты узнаешь, кто искренен на самом деле.

Глава 15

ДВЕ ПЛОХИЕ ИДЕИ

Аполлон — это красота мысли, ясность и точность.

Вместе с братом Гермесом он был любимцем отца, Зевса, и, как и он, не связывался с женщинами: его любовь всегда обращена к тем, кто его отвергает, или он бежит от тех, кто его ищет, а когда-то и вовсе всё губит его сопернический характер.

— Хейвен, ты меня слушаешь?

Я нехотя фокусируюсь на лице Лиама.

— Нет.

Он даже не обижается. Повторяет всё, что только что говорил, но его голос до меня так и не доходит. Я пытаюсь выдернуть себя из мыслей.

Лиам снова пускается в свои рассуждения. Я отстраняю его бормотание и цепляюсь за окружение. С тех пор как я нашла ту записку, каждый встречный для меня — потенциальный подозреваемый. Даже Джон, уборщик, который драит аудитории юрфака. Он всегда мне улыбается, да. Но ведь и про соседей убийц обычно говорят: «Такой хороший человек был»? Никому верить нельзя.

Ладно. Похоже, я схожу с ума. Подозревать всех подряд в Йеле куда проще, чем признаться себе в очевидном: скорее всего, записку написал кто-то из Лайвли. Ну а кто ещё будет строить такие метафоры про «игры»? Джон, который натирает парты своим божественным средством, или пятеро парней, что каждую пятницу устраивают морально извращённые Игры Богов? Вот именно.

Но признать это значит решиться на следующий шаг — пойти к ним и поговорить. И дело тут не в робости или страхе помешать. Да плевать, наоборот: если есть шанс позлить Хайдеса или Афину, я воспользуюсь им.

Я знаю, что пожалею о том, что собираюсь сделать. Но если ресурсы на исходе, приходится адаптироваться. Дарвин ведь так говорил? Кажется.

— Лиам, можно я спрошу твоё мнение?

Лиам тут же оживляется.

— Конечно! Меня никогда ни о чём не спрашивают…

Интересно, почему же.

— Представь: ты находишь анонимку у двери своей комнаты. Там что-то туманное, ну, зашифрованное. Но у тебя есть догадка, кто мог написать. Ты пошёл бы прямо к нему и спросил или сделал бы вид, что ничего не было? Ну, может, это же фигня какая-нибудь.

Лиам слушает с неожиданной серьёзностью, от которой мне становится не по себе. Мы сворачиваем направо, всё ближе к столовой.

— Не знаю, Хейвен. Может, ты не заметила, я стараюсь это скрывать, но я довольно трусливый. Думаю, я сделал бы вид, что ничего не находил.

— Это не тот ответ, который я хотела услышать. Честно говоря, я ждала, что ты скажешь: «Сделай так, как ты сама хочешь», а не «как сделал бы я».

Он замирает, уставившись на дверь столовой ладонью.

— Я запутался, можешь пояснить?

Я вздыхаю и говорю ему забыть последние реплики. Но стоит переступить порог, как чувствую, будто половина студентов вперила в меня глаза. Пятеро Лайвли за центральным столом, впрочем, сидят, как всегда, в своей отдельной вселенной.

Взгляд притягивается к Хайдесу — словно магнитом. Ещё вчера ночью он кормил меня гранатовыми зёрнами, стоя между моих колен, прямо на барной стойке. И пока я вспоминаю его пальцы у себя на губах, руки на подоле платья, прихожу к новой мысли.

Мысли, до которой могла додуматься и раньше. Он точно не оставлял записку. Да, он ушёл раньше, но я вышла за ним почти сразу. У него бы просто не было времени остановиться у моей комнаты и подложить её. Я бы заметила. Наверное. Господи, да я уже сама не уверена.

Может, стоит послушать Лиама. В конце концов, мне ведь не прислали окровавленную свиную голову с угрозой. Это была всего лишь странная записка. Смысл — мутный.

— Хейвен, хватит пялиться на Лайвли, — шепчет мне на ухо женский голос.

Я вздрагиваю и налетаю на спину старшекурсника в очереди. Он даже не оборачивается. Я и не заметила, как дошла до этого места. Джек трогает меня за плечо, и я встречаю её тёмные глаза.

— Всё нормально. Я в порядке.

— Я тебя об этом и не спрашивала, но хорошо, что сама себе ответила, — спокойно отвечает она. У меня вырывается улыбка.

— Главное, перестань пялиться на Лайвли.

Конечно же, мои глаза тут же снова ищут их. Встречаю ярко-голубой взгляд Гермеса — светится издалека. Он поднимает руку, ногти выкрашены ядовито-зелёным, и машет мне. Я неуверенно машу в ответ.

Я снова сосредотачиваюсь на своих.

— Где мой брат? — спрашиваю Джека.

Её лицо на мгновение мрачнеет. Она прижимает к груди два учебника и делает шаг вперёд.

— Не знаю. Наверное, всё ещё с Лиззи.

Я приподнимаю бровь. Официально любопытно. Впервые я заметила их вместе на Хэллоуине, но даже не думала, что они знакомы. А теперь он с ней проводит время?

Из-за плеча Джека появляется Перси, обнимает её за плечи и смотрит на меня:

— Она очень симпатичная, правда? Нью́т краснел, как идиот, когда говорил с ней прошлой ночью.

Джек остаётся бесстрастной:

— Я знаю. Я там была. Жалкое зрелище.

Я и Перси обмениваемся заговорщицким взглядом. При всём уважении к красоте и доброте Лиззи, сомневаюсь, что мой брат так легко сможет забыть про Джека.

Подходит почти наша очередь заказывать. Джек и Перси проходят вперёд, я остаюсь сзади вместе с Лиамом, который будто отрезан от мира. Он тыкается в телефон, и до меня долетает глухая мелодия. Я не перебиваю — редкие минуты его молчания надо ценить.

Пока Джек выбирает ужин, рядом со мной возникает высокая фигура. Она нависает, словно тень.

— Привет, — хрипло бросает Аполлон.

Я смотрю на него мгновение и опускаю глаза. Сегодня он особенно красив — в чёрном свитере это просто удар по нервам.

— Привет.

— Мой брат просил, чтобы ты принесла ему яблоко.

Краткий намёк на хорошее настроение мгновенно испаряется.

— Он что, не в состоянии дойти и взять его сам?

Аполлон улыбается, глядя прямо перед собой. Я понимаю: он изо всех сил старается не встречаться со мной глазами — и почему-то это трогает меня куда сильнее, чем должно.

— Ты же знаешь, какой он. Думаю, это его способ сказать, что хочет поговорить.

— Или его способ достать, — бурчу я.

Улыбка Аполлона становится шире, на щеке проступает ямочка.

— Возможно.

Он уже собирается уйти — видно по всему, — а я не хочу, чтобы он уходил. Мы так давно не разговаривали.

— Почему он послал именно тебя? — вырывается у меня.

Лиам, до этого застрявший в своей коме, оживает и тут же бледнеет, заметив, кто к нам присоединился.

Аполлон, заметив блестящие от глиттера руки Лиама, приподнимает бровь.

Я прочищаю горло.

— То есть он послал тебя, потому что знает, что ты мне нравишься, и хотел меня смутить?

Аполлон переводит взгляд на меня всего на долю секунды, потом поднимает его к потолку. Всё, лишь бы не встретиться глазами.

— На самом деле он попросил меня, потому что я сидел ближе всех.

О.

Я открываю рот — и ничего. Аполлон ждёт. Он знает, о чём я думаю, и это только подталкивает меня выложить всё, что вертится в голове.

— Ты больше со мной не разговариваешь. Даже не смотришь на меня.

Я поставила его в тупик. Он засовывает руки в карманы и оглядывается, будто надеется, что сейчас с неба упадёт астероид, взорвёт Йель и избавит его от этого разговора.

— Я знаю.

— И всё? Это всё, что ты скажешь?

— А что ты хочешь услышать? Хочешь, чтобы я пригласил тебя на свидание? Это? — резко бросает он.

Я хлопаю ресницами, ошарашенная.

— Я… Нет. Я имела в виду…

— Хейвен. Я помог тебе на вступительных играх, и на этом всё, — он несколько раз проводит ладонью по лицу. — У тебя пройдёт это увлечение мной. Не волнуйся. Немного времени — и ты даже забудешь, что я существую. Я искренне надеюсь, что это произойдёт как можно скорее.

Мои брови хмурятся, словно от серии пощёчин подряд. Что это вообще было? Это должно звучать утешением? Я лепечу что-то бессвязное даже для себя. Аполлон смотрит на меня с каким-то новым, почти злым светом в глазах.

— Думала, ты не похож на братьев, — шепчу я.

Он пожимает плечами.

— А я думал, ты не такая, как они. Но, выходит, мы оба ошиблись. Мы все одинаковые. Забавно, правда?

Я хочу ответить, но он не даёт. Разворачивается, кивает братьям и выходит из столовой. Я смотрю, как колышутся створки двери, пока не замирают. Перевожу взгляд на стол Лайвли — и натыкаюсь на четыре пары глаз.

Я глотаю подступивший стыд и опускаю голову, разглядывая собственные кеды. Может, это я дура. Аполлон никогда не проявлял особого интереса. Но я и не ожидала, что он окажется таким же мудаком, как его братья.

— Хейвен? Ты что берёшь?

— Хейвен?

Отвечаю на автомате:

— Яблоко.

В поле зрения появляются Джек и Лиам, оба с недоумёнными лицами.

— Яблоко? — повторяет Лиам.

— Да. Жёлтое.

Я поднимаю взгляд на Хайдеса — он улыбается с таким видом, словно добился своего. Кто-то вкладывает мне фрукт в ладонь, и его серые глаза тут же скользят к нему. Его губы выпрямляются в тонкую линию, взгляд мрачнеет — но лишь на секунду. А потом он запрокидывает голову и смеётся, грудь ходит ходуном.