— А теперь расскажи, что ты делал в детстве.

Он проводит языком по нижней губе. Глаза устремлены на меня, но лицо спокойное.

— Мне нравились насекомые, когда я был ребёнком. Впрочем, и сейчас. Меня бесило, как с ними обращаются люди: собакам и кошкам — забота и нежность, а паука или комара убить не жалко. У меня в саду был свой уголок — кладбище. Я хоронил там всех мёртвых насекомых, которых находил, делал им маленькие могилки, место, где они могли бы спокойно лежать навсегда. Гермес смеялся и звал меня «господином мёртвых насекомых».

— Правда, — шепчу. На самом деле не уверена, но очень хочется, чтобы это оказалось правдой. Это красиво; странно, но говорит о сердце. Чего не скажешь, глядя, как Хайдес ведёт себя в Йеле.

Он кивает, подтверждая мою догадку. Подходит ближе, нависает надо мной. Я внезапно чувствую себя маленькой и беззащитной.

— Чего ты хочешь больше всего на свете? То, чего не сказала бы никому. Даже себе боишься признаться.

Я не думаю.

— Власти, — вырывается шёпотом. — Мне не нужна «успешная карьера», мне нужна самая блестящая из всех. Хочу, чтобы меня боялись, чтобы ко мне относились с тем же уважением, что и к вам, Лайвли. Хочу быть лучшей, той, на которую указывают как на пример, но которую невозможно повторить.

Он улыбается:

— Правда.

Я отвечаю улыбкой:

— Ложь.

На его лице мелькает тень удивления. Шрам кривится вместе с ртом.

— Невозможно.

— Мне не нужна власть. И не нужно быть лучшей. Я хочу нормальной жизни, такой, где рождение второго ребёнка не становится катастрофой. — Я вдыхаю и решаюсь. — Мы с отцом и братом жили на тысячу триста долларов в месяц. Это означало самое необходимое, а порой и меньше. У нас была по одной паре обуви. И бывало, что она ломалась до зарплаты. В один месяц мы с братом порвали обувь одновременно. У отца не было денег купить две новые пары, даже самые дешёвые. Я взяла клей, кое-как подчинила свои и отдала Ньюту новые. Неделю ходила медленно, почти крадучись, лишь бы они не развалились на глазах у всех.

Хайдес слушает, будто заворожён. Его взгляд пронзает, и это должно бы раздражать, но… мне нравится.

— Вот ещё один повод хотеть власти.

— Нет. Такая жизнь учит хотеть оставаться смиренной. Никогда не забывать цену вещей.

Он собирается возразить, но сдается. Два очка у меня есть. Остался один шаг, и я в клубе. И часть меня хочет, чтобы он угадал правильно — чтобы услышать его ответы.

Хайдес начинает ходить вокруг, и я вынуждена стоять, хотя от его кругов меня почти мутит.

— Для меня всё просто. Я ничего не хочу. У меня уже есть всё.

— Кроме скромности.

Он пропускает мимо ушей.

— Ну? Правда или нет?

— Верю, что у тебя есть всё, — осторожно соглашаюсь. — Но если получаешь всё сразу, ты не умеешь по-настоящему ценить то, что имеешь.

Он резко останавливается у меня сбоку. Прищуривается, явно недовольный моей короткой, но точной оценкой. Сдёргивает худи, швыряет в кресла. Остаётся в белой футболке.

— Что ты имеешь в виду?

— Объясню метафорой. Представь, что мы собираем наклейки из альбома.

Он выгибает бровь:

— Я не люблю наклейки.

— Это гипотетика, Хайдес.

— Ладно, продолжай.

Я прикусываю щёку, чтобы не рассмеяться, и продолжаю:

— У меня один пакетик в неделю. Иногда два. Там и повторки, и ненужные картинки. Но вдруг попадается редкая, потрясающая. Я счастлива, любуюсь ею, приклеиваю и снова любуюсь. А у тебя — весь альбом сразу. Все картинки в один миг. Ты закрыл и бросил его в сторону. Никогда не задержался, чтобы оценить каждую по отдельности.

Хайдес стоит, руки на бёдрах. Если бы не видел, как его грудь поднимается и опускается, подумала бы, что он даже дышать перестал.

— Это глупость. Не хочу это обсуждать. Дальше.

— Как хочешь, — бурчу. — Но помни: мне остался всего один балл.

Он явно не думал об этом — я читаю это по его лицу. Хайдес открывает рот и тут же закрывает. У него наверняка тысяча вопросов наготове, но ни один не принесёт удовлетворения. Взгляд меняется мгновенно. Он делает шаг — и наши тела едва касаются друг друга.

— Меняем правила. Совсем чуть-чуть, — шепчет. — Хватит вопросов. Переходим к действиям.

Глаза скользят к моим губам. Фиксируются на них с такой напористостью, что я уверена: он специально хочет, чтобы я это заметила. Его рука появляется в поле зрения, ложится у основания моей шеи и скользит вверх, к затылку. По спине пробегает дрожь.

— Импровизируй. Сделай то, чего я меньше всего жду.

Я не двигаюсь. Лицо остаётся непроницаемым, но внутри начинается настоящая война.

Я могла бы его поцеловать.

Могла бы заехать кулаком по носу.

Врезать коленом между ног.

Открыть рюкзак, вытащить бутылку и вылить воду ему на голову.

Но всё это слишком просто. А он… он уверен, что держит контроль. Что может повлиять на меня. Он ещё не понял, кто я такая.

Я выскальзываю из его руки. Делаю шаг назад — ровно настолько, чтобы стянуть через голову свитер. Перед Хайдесом я остаюсь в одной майке. Он даже не удивляется.

— И что дальше? — подзадоривает.

Я хватаюсь за край майки — и скидываю и её тоже. Теперь на мне только джинсы и чёрный лифчик. Хайдес вдруг настораживается. А когда я откидываю руки за спину и расстёгиваю застёжку, его глаза расширяются.

Ткань падает к моим ногам. Хайдес не отводит взгляда вниз — он держит его прямо на моём лице. Челюсть сжата, дыхание рвётся сквозь нос.

— Собрания проходят каждую неделю здесь, в театре, — говорит ровным голосом.

— Отлично, — отвечаю. И тут вспоминаю разговор с Лиззи, когда записывалась. — Ты вообще сам-то ходишь?

— Иногда. — Он кривится. — Ладно, почти никогда.

Я уже готова уколоть его репликой, но он поворачивается ко мне спиной и спускается со сцены, ни разу не оглянувшись.

— Хотя, пожалуй, с сегодняшнего дня начну бывать чаще.

Я решаю не вцепляться в эту двусмысленную фразу.

— Хейвен? Оденься, будь добра, — бросает он раздражённо. Стоит у подножия сцены, глядя в сторону, будто даёт мне «личное пространство». Абсурд.

— Точно не хочешь? Даже не скосил глазком, — поддеваю.

Он поднимает бутылку, делает несколько долгих глотков, сминает пустую пластиковую форму в кулаке.

— Ты абсолютно безумная, Хейвен, — произносит. — Привыкай к этой мысли.

И я готова поклясться — он улыбается.

Глава 10

Копьё Афины

Имя Афины часто сопровождает эпитет «Паллада», истинное значение которого доподлинно неизвестно.

Возможно, он связан с глаголом «метать» — намёк на копьё, с которым богиню обычно изображали.

Что-то здесь не так.

Моё шестое чувство нашёптывает: «Эй, Хейвен, ты заметила, что сегодня утром все таращатся на тебя так, будто ты Бритни Спирс после того, как побрила голову налысо?»

Серьёзно. Каждый, кого я встречаю в этом чёртовом колледже, смотрит на меня странно. Кто-то откровенно, не отводя глаз, кто-то — наоборот, тут же утыкается в землю.

Не имею ни малейшего представления, какие проблемы у людей сегодня. Может, у меня паранойя. Может, я вижу то, чего нет.

И всё же, даже когда захожу в аудиторию административного права, сидящие студенты оборачиваются. Не одновременно, нет, но достаточно одному — и начинается цепная реакция. Эффект домино. Жуткий.

Я замираю в дверях, потом беру себя в руки и иду к парте. Даже сидя, чувствую на себе взгляды со спины.

Лекция только начинается, и я заставляю себя выключить ту часть мозга, что генерирует паранойю пачками. Но именно в этот момент слышу шёпот:

— Это она, да. Хейвен.

И вслед смешок:

— Интересно, она уже в курсе?

Я должна сидеть спокойно. Сосредоточиться. Но, конечно, оборачиваюсь на двух брюнеток, от которых идут голоса.

— И что же я должна знать? Что вас сегодня так смешит?

Они явно не ожидали, что я повернусь. Наверное, думали, что говорили достаточно тихо. Обе каменеют. Одна лепечет что-то невнятное:

— Газета… сегодняшняя…

— Что, прости?

Вмешивается парень с передней парты. Смотрит на меня с ехидцей:

— Ну так что, когда начнёшь раздеваться?

Ручка выскальзывает из моих пальцев. В Naked Truths я играла несколько дней назад. И явно не об этом речь: над Играми Богов никто бы не стал прикалываться.

О, Боже. Нет.

Не может быть. В театре мы были одни. И не верю, что Хайдес пошёл и разболтал налево и направо, что я осталась полуголая перед ним. Это не имело бы смысла.

Слева кто-то подсовывает мне газету — серые листы на переработанной бумаге с чёрной печатью. На первой странице — название: UnGodly News.

Прекрасно. Даже не знала, что у этого места есть собственная школьная газетёнка.

Скользю взглядом к заголовку жирными буквами:

«СВЯТАЯ ВОСКРЕСЕНЬЯ ИЛИ ГРЕШНИЦА?»

Подзаголовок мелькает моим именем, но на нём я не задерживаюсь: всё внимание забирает фото. Мы с Хайдесом на сцене театра. И всё было бы не так плохо, если бы я не была наполовину раздетая. Правда, кадр сделан со спины — видно только мою голую спину.

Листаю на третью страницу: «расследование». Ещё фото. На них — моё лицо, абсолютно узнаваемое, хоть и в одежде.

«Хейвен Коэн, студентка первого курса юридического факультета, раздевается для Хайдеса Лайвли в театре. Неудачная техника соблазнения? На фото видно, что Хайдес ею вовсе не заинтересован — едва удостаивает взглядом, а потом отворачивается и велит одеться. К кому перейдёт теперь Хейвен Коэн? Снимет ли она трусики в столовой перед Аполлоном? Есть ли риск застать её голой в каком-нибудь уголке Йеля?»

Я раскрываю рот. И — будь то от шока или от паники — начинаю смеяться.

Бегло ищу автора статьи. Ну конечно. Как будто могли быть сомнения. Афина Лайвли.

— Афина — главред газеты, — шепчет парень, что подсунул мне номер.

Я даже не смотрю на него. Молча пробормотав «спасибо», собираю вещи и, закинув рюкзак на плечо, ухожу из аудитории. Газету уношу с собой.

Я знала, что каждый из Лайвли возглавляет какой-то университетский клуб. Но никто не потрудился уточнить, что у Афины — газета Йеля.

Я не знаю, куда иду. Не знаю, где хочу оказаться. В душе у меня только одно желание: найти Афину и отхлестать так, чтобы она забыла собственное имя. Но это не лучший вариант. И я в редком порыве смирения признаю это.

Где найти Хайдеса. Или Аполлона. Любого из Лайвли, только не Афину.

Сначала иду к лестнице западного крыла — пусто. Их комнаты слишком далеко. Я даже не знаю, что они учат, кроме Хайдеса. На грани нервного срыва, брожу по Йелю, как потерянная душа, и на каждом шагу ловлю на себе косые взгляды.

Врываюсь в столовую: основной свет выключен, кто-то возится за стойкой, и кроме меня здесь всего один человек. Щурюсь, пока не понимаю: в углу за отдельным столиком сидит Гермес.

Подхожу быстрым шагом. Он даже не поднимает головы, пока я не встаю прямо перед ним. Я кашляю.

Два лазурных глаза пронзают меня насквозь. Улыбка растягивает его ангельское лицо:

— О, Хейвен. Ты пришла снять лифчик и передо мной тоже?

Я закатываю глаза.

— Где Хайдес?

— А не хочешь узнать, где Афина? — парирует он.

Хочу. Но импульсивность всегда берёт верх — и это не лучшее качество в такой ситуации.

— Где Хайдес? — повторяю сквозь зубы.

Гермес кривится от моей неразговорчивости, вытаскивает из кармана жёлтой сатиновой рубашки тюбик блеска для губ и проводит по губам. Только потом отвечает:

— Может, в саду. Хороший сегодня денёк. Представляешь его, лежащего на травке под солнышком?

— Нет. — Хайдес больше похож на того, кто бы пристрелил солнце за то, что оно слишком ярко.

— Вот и я не вижу. Так что там его точно нет. — Он сцепляет губы, растирая блеск. — Знаешь, где ещё может быть? На лекции.

— Гермес.

Он многозначительно играет бровями:

— Или можешь поискать в подвале, там спортзалы для студентов-атлетов.

Я замираю. Хайдес? И спорт?

Гермес хихикает, заметив моё выражение, и взмахивает рукой с белым маникюром:

— Я знаю, он слишком «дива», чтобы мараться потом, но что-то — или кто-то — заставило его захотеть нарастить мускулы… — Он подмигивает.

— Ты уверен, что он там? Я не собираюсь обшаривать весь Йель… — бурчу я.

Его взгляд скользит за мою спину. Точнее — на кого-то. Справа возникает золотая волна волос. Афродита.

— Что тут у нас? — спрашивает она и смотрит на меня с весёлым прищуром. — Привет. Тоже пришла раздеться для нас?

Я должна бы разозлиться. Или хотя бы обидеться. Это ведь нормальная реакция, да? Но, наоборот, меня это смешит. Потому что все остальные студенты пялятся на меня, как на убийцу невинного ягнёнка, с завистливым сарказмом. А Лайвли реагируют иначе. Они смотрят так, будто… гордятся мной. Даже звучит безумно, но они будто одобряют мой поступок. То же самое выражение я заметила на их лицах во время Naked Truths.

— Нет. Но если приведёшь сюда Аполлона, я, может, и передумаю.

Афродита прыскает и усаживается напротив Гермеса, который тоже скрывает улыбку.

— Чтобы закончить нашу милую беседу, Хейвен: да. Найдёшь его в тренажёрке, в подвале.

— Я бы поклялась, что ты пойдёшь прямиком к Афине, — замечает Афродита, открывая бутылку сока и делая глоток.

— Поверь, у меня припасено и для неё, — шиплю я.

Не дожидаясь их ответа, резко разворачиваюсь и выхожу из столовой. Гермес отвлёк меня на пару минут, но злость накатывает с новой силой.

Я и не подозревала, что здесь есть подвал, но указатели к спортзалам нахожу без труда. Передо мной длинный коридор с дверями по обе стороны. Ну и куда теперь?

Я хватаюсь за каждую ручку подряд, даже не удосуживаясь стучать. Первые четыре комнаты пусты. В пятой — ещё до того, как открыть — слышу звуки. Глухие удары и прерывистое дыхание.