Вау. Сказал всё и ничего одновременно. И я-то не верю в сны. Поэтому резко меняю тему — вдруг это мой единственный шанс застать Хайдеса спокойным и готовым отвечать.

— Шрам. На игре ты раздевался, но его не было видно. Ты его скрываешь?

Он напрягается. И когда я уже думаю, что сорвалась, он шепчет:

— Да.

— Почему? Стыдишься?

Он пронзает меня взглядом:

— А ты бы не стыдилась? Следа, что прорезает всё тело?

— Нет. И тебе не стоит.

Я готовлюсь к оскорблению. К его «ты ничего не понимаешь». Он имел бы право. Но вместо этого он касается шрама на лице — будто машинально — и тут же дёргает руку, морщась. В этот миг я сама тянусь к нему, чтобы почувствовать, какой он на ощупь.

— Хайдес, — зовёт Аполлон. — Пошли. Игры закончены.

Я рывком отдёргиваю руку, краснея. С ума сошла?

Афина уже хлопнула дверью, а Афродита с Аполлоном подхватывают Гермеса под руки, едва таща его — тяжёлый, не поднимешь легко.

— Тебе тоже пора, — советует Хайдес, опять слишком близко.

— Я и не собиралась оставаться тут одна.

Он чуть улыбается. Машет рукой и направляется к брату, лежащему без сил на земле. На полпути вдруг меняет решение. Оборачивается. Его пальцы копаются в кармане куртки.

— Держи.

Я опускаю глаза. Между его большим и указательным пальцем — чёрная резинка для волос. Беру её молча, ошарашенная жестом и смущённая тем, что нас все видят.

Глава 9

Желания бабочек

Аполлон был без памяти влюблён в нимфу Дафну, но та его отвергла и убежала в лес. Она бежала, пока Аполлон не настиг её, и, изнемогая, взмолилась о помощи у своего отца, речного бога Пенея. Тогда девушка превратилась в дерево — лавр с густыми ветвями.

Аполлон сделал этот лавр вечнозелёным и священным для себя, сорвал ветвь и украсил ею голову, чтобы всегда носить её рядом.

Я пообещала себе прийти ровно в назначенное время. Не уверена, говорил ли Хайдес всерьёз, что исключит меня из клуба даже за минутное опоздание, но рисковать лучше не стоит.

Поэтому, чтобы быть на месте к десяти ровно, я выстроила каждое своё действие ещё с вечера субботы так, чтобы всё привело меня в театр точно в срок.

И вот я заперлась в одном из театральных туалетов, чтобы никто не узнал, что я пришла слишком рано, прижалась к двери и скучаю до одури.

Разблокирую телефон, проверяю время. Девять тридцать. Я же видела это всего пару секунд назад.

Бьюсь затылком о деревянную стенку кабинки и закрываю глаза. Полчаса — это не так уж много. Не так уж много. Пролетят быстро.

Я уже тянусь снова к телефону, когда кто-то стучит с другой стороны. Я каменею, словно статуя из бетона. Потом до меня доходит: я всего лишь в туалете, волноваться не о чем.

— Занято, — сиплю. Кашляю. — Занято.

— Хейвен? Ты тут? — Это Лиам. И что, чёрт возьми, ему нужно от меня?

— Это не Хейвен, — пытаюсь, нарочно понижая голос.

Пауза. — Понимаю, зачем ты пробуешь, — говорит он. — Я не самый сообразительный, но и не полный идиот. Я знаю, что это ты.

Последняя попытка:

— Нет, не Хейвен.

— Вот теперь я, пожалуй, начинаю сомневаться.

Я едва сдерживаю смешок. Времени у меня ещё полно, так что поворачиваю ключ и чуть приоткрываю дверь. Лицо Лиама почти упирается в проём.

— А, это ты. Слава богу.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю. — И как узнал, что я здесь?

Он просовывает палец в щель, пытаясь раскрыть дверь пошире:

— Ну пустишь, а?

Впустить его в женский туалет вместе со мной? Ага, щас.

— Это женский.

— Неправда.

— Посмотри на значок. Там человечек в юбке.

Лиам отходит, наверное, чтобы проверить. Морщится.

— Вводящий в заблуждение. Я иногда ношу юбки. И что мне тогда, в какой туалет?

У меня ощущение, что чем скорее я его пущу, тем скорее он выложит, зачем приперся, и отвяжется. Лиам вваливается внутрь, я снова запираю дверь. Он держит дистанцию и просто пялится на меня.

Я вздыхаю:

— Ну? Зачем ты меня преследуешь?

— Я знаю, что ты записалась в театральный клуб, — объясняет он. — И знаю, где ты была в пятницу вечером.

Мурашки по коже.

— Ну и?

— Хейвен, ответь честно: как думаешь, зачем я жду тебя после пар и сопровождаю везде?

Первая мысль — не самая добрая, так что проглатываю её.

— Потому что ты ко мне подкатываешь?

Он заметно вздрагивает.

— Нет. То есть… и да тоже. И, кстати, это работает?

— Нет, Лиам.

Он кивает, сам себе что-то обдумывая.

— Так и думал.

Молчит дальше. Минуты тянутся, пока Лиам сидит в раздумьях.

— А второй мотив какой?

Он сверлит меня взглядом и озирается, будто боится, что нас кто-то услышит.

— Нью́т попросил.

Я ошарашена. И злюсь. Почему мой брат такое допустил? Спрашиваю в лоб.

— Ты же знаешь, — отвечает Лиам. — Он беспокоится из-за твоего интереса к Лайвли. И особенно из-за интереса, который, похоже, двое из них проявляют к тебе.

Двое из них. Хайдес и Аполлон? Не думаю, что Хайдес хоть как-то во мне заинтересован. Да и Аполлон — вряд ли, к сожалению.

— Чушь, — отрезаю. — Они такие же студенты, как мы. Что они мне сделают? Кинут яблоко в голову?

Впервые вижу Лиама таким серьёзным, и это заставляет меня пересмотреть своё отношение. Может, стоит всё-таки его выслушать.

— Позволь, расскажу тебе историю об Аполлоне и Дафне.

— Миф? Я его знаю. Он её хотел, она — ни в какую. Он не умеет принять френдзону, лезет дальше, и в итоге её превращают в дерево, чтобы избавиться от его домогательств.

Лиам качает головой.

— Я говорю о Вайолет Пирс. Дафне Аполлона. Она училась на третьем курсе биологии. Привлекла его внимание, и, очевидно, он не был ей безразличен. Они часто появлялись вместе на людях. Но судьба была не на их стороне. Никто из остальных Лайвли не одобрял эти… отношения, скажем так. Аполлон, однако, потерял голову от этой девушки, это читалось прямо на лице. Он смотрел на неё так, что у меня лично мороз шел по коже.

— Лиам, ты последовал за мной до туалета. От тебя у меня мурашки не меньше.

Он меня игнорирует и продолжает:

— В общем, всё выглядело нормально. Они обедали и ужинали вместе, за тем же столом в кафетерии, потому что братья не позволяли им садиться рядом. Всё выглядело… обычно, правда?

Я проверяю время. Почти десять.

— Да, Лиам, и что дальше? Что случилось?

— Было холодное декабрьское утро. Снег ещё не ложился на землю, лениво кружил в воздухе и таял, едва касаясь асфальта. Помню крик петуха вдали — явный знак грядущего несчастья. Простыни в моей кровати пахли свежестью, но я знал, что их пора стирать…

— Лиам! — срываюсь я.

— Ладно, прости. Хотел нагнать пафоса. Хочешь короткую версию?

— Да!

Он обиженно поднимает руки.

— Ладно, ладно. Успокойся. — Откидывает прядь с лица и продолжает: — В одно декабрьское утро Вайолет исчезла.

Я моргаю. Вот что он называет «короткой версией»?

— Исчезла?

— Её больше не было в Йеле, — уточняет он. — Кровать в общежитии — пустая. Шкаф — пустой. Она ушла из университета. И никто так и не узнал, почему.

Я подхожу к раковине, открываю кран и мою руки, лишь бы выиграть время и придумать рациональное объяснение.

— По-моему, ничего странного. Люди бросают учёбу. Поверь, у меня тоже были такие мысли.

Лицо Лиама отражается в зеркале — он не отрывает от меня взгляда.

— Нет, Хейвен, ты не понимаешь. Вайолет была умной, целеустремлённой, увлечённой. Она никогда бы не бросила. Можешь спросить у любого, кто её знал. Она не могла так просто уйти. Тем более из Йеля.

Я уже открываю рот, чтобы возразить, но тут до меня доходит, к чему он клонит. Руки застывают под струёй воды, капли стекают по коже.

— Лиам, ты намекаешь…

— …что она исчезла в плохом смысле, — шепчет он.

Я думаю о лице Аполлона. О его манерах. О том, как он не выдерживает зрительного контакта дольше трёх секунд. О его спокойном, мягком голосе.

— Это невозможно. Аполлон не…

Не сделал бы такого? Я знаю его настолько, чтобы утверждать это?

— Это просто слухи, — заключаю наконец. Вытираю руки бумажным полотенцем и кидаю в урну. — Вы относитесь к Лайвли как к каким-то чудовищам. Да, их игры глупые, унизительные, а иногда и опасные, но такие теории — это уже перебор.

Пора идти. Лиам это понимает. Он несколько раз проводит ладонями по лицу, словно устал от моей упрямости, и кивает.

— Решай сама, Хейвен. Но учти: Ньют не останется в стороне. И как его друг, я тоже не позволю, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Так что тебе придётся терпеть меня, Ньюта, Джека и Перси. Ясно?

Я киваю равнодушно, хотя внутри поражена его решимостью.

— Увидимся, Лиам.

Выхожу из туалета, пока он не добавил ещё что-нибудь. Но едва делаю шаг — и натыкаюсь на пару серых глаз. Хайдес стоит всего в нескольких метрах, держа в руках стопку бумаг.

— Привет, — говорю. — Я вовремя?

Он даже не проверяет часы.

— Да.

— Отлично. Тогда что…

В этот момент Лиам вываливается из туалета, запыхавшийся. Теперь Хайдес смотрит сперва на меня, потом на него, потом на дверь, и приподнимает бровь.

— Надеюсь, не то, о чём я думаю.

Лиам не понимает, что он имеет в виду. А я понимаю.

— Уверяю тебя, скорее уж мы там труп спрятали, — отвечаю.

— Привет, Хайдес, — здоровается Лиам, изображая уверенность, которой у него нет. — Как жизнь?

В ответ получает тяжёлый взгляд.

— Настроение как всегда, — бурчит Лиам и направляется к выходу, хлопнув меня по плечу.

Когда мы остаёмся одни, Хайдес будто развеселился, но скрывает это слишком плохо. Его взгляд прикован ко мне, но не сразу ясно, на чём он остановился. На лице у него мелькает улыбка — и тут же исчезает, будто случайно.

Он идёт вдоль ряда красных кресел, к сцене театра, не добавляя ни слова.

Я колеблюсь всего миг и следую за ним.

— Ну и что мне нужно сделать, чтобы доказать, что достойна попасть в твой клуб?

В одной руке у него телефон, другой он указывает на сцену:

— Поднимайся.

Я не заставляю себя упрашивать. Выхожу в центр сцены и останавливаюсь, скрестив руки на груди. Хайдес продолжает водить пальцем по экрану, потом гасит телефон и убирает его в задний карман джинсов.

— Импровизируй.

Я хмурюсь.

— Импровизировать?

Он разводит руки с самодовольной ухмылкой:

— Театр — это игра, притворство, импровизация, обман. Так что вот тебе испытание: я буду задавать тебе личные вопросы, а ты должна отвечать и правдой, и ложью. Когда — твоё дело. А я должен угадать, врёшь ты или нет. Если сможешь трижды заставить меня принять ложь за правду — ты в клубе.

Странно. И… заводит.

— Согласна. Но при условии, что играешь и ты.

Такого он явно не ожидал. Его тело напрягается, он склоняет голову вперёд и молчит. Потом вижу, как мышцы расслабляются.

— Ладно.

Хайдес делает глоток воды из бутылки на полу. Всё это время не отводит от меня взгляда. Допивает, ловко запрыгивает на сцену и подходит ближе.

Между нами остаётся два метра.

— Начнём с простого. Как тебя зовут?

— Хейвен. А тебя?

— Хайдес.

— Ложь, — заявляю. У меня это подозрение с того самого момента, как Ньют и остальные «представили» их мне: наверняка их настоящие имена другие. Или греческое имя — это лишь второе. — Бьюсь об заклад, у тебя есть второе, более обычное. Может, ты Антонио Хайдес Лайвли.

Его губы дрогнули, почти выдав улыбку, но он сдержался.

— Ты права. У нас у всех есть второе имя, не связанное с греческими богами.

— И какое твоё?

Он качает головой.

— Это не твоё дело. — Я открываю рот, но он меня опережает: — Нет, не Антонио, если ты об этом, — бросает с усмешкой.

Поднимает палец, не давая мне продолжить.

— Самое худшее, что ты когда-либо делала. Быстро.

— Я переспала с парнем, у которого была девушка, — выпаливаю под давлением.

Хайдес усмехается — жёстко, насмешливо.

— Правда. Ты выглядишь как та, что не держит себя в руках.

— Ложь, — поправляю, торжествующе. — Я прекрасно контролирую свою вагину, и уж точно она не «подскальзывается» на занятых парнях.

Если я его удивила, он не подал виду. Его кадык заметно дёрнулся, и он кивнул, сдаваясь.

— Ладно.

— Теперь твоя очередь. Самое худшее, что сделал ты? — Я не собираюсь ломать голову над вопросами, если можно обернуть против него его же любопытство.

Он смотрит в пустоту, усмехается, будто вспоминая что-то забавное.

— Я переспал с девушкой, у которой был парень.

— Ложь.

Две серые радужки пригвоздили меня на месте.

— Правда.

Я хотела дать ему шанс. Хотела поверить, что он не окажется таким предсказуемым. Ошиблась. Не удивлюсь, если в его списке есть и замужние мамочки.

— Расскажи, что ты делала в детстве такого, что другим казалось странным.

Его голос прорывает мои размышления о предполагаемом послужном списке Хайдеса. Я переключаюсь. В голове пусто: в детстве я была «нормальной», ничего особенного. Значит, пора импровизировать.

— В пять лет у меня была одержимость бабочками. Я их почти не видела и была уверена, что они так редко показываются людям, потому что умеют забирать на себя их желания. Иногда подлетали, давали тебе шанс загадать что-то и уносили с собой. Поэтому всякий раз, когда я видела бабочку, закрывала глаза и думала о чём-то, чего хотела сильнее всего.

Он не ждёт и двух секунд, прежде чем ответить:

— Ложь. Но история красивая, кстати.

Я раскрываю рот:

— С чего ты взял?

— Есть общее мнение: врун отводит глаза, вертит ими туда-сюда. Это правда, но хороший врун смотрит прямо и держит лицо каменным. Именно это ты сейчас и сделала, — поясняет. — Что наводит меня на мысль, что ты привыкла врать, Хейвен. Так?

Я отступаю на шаг. Он прав. Но я не позволю ему повернуть разговор против меня. Его очередь.