Я не знаю, сколько времени мы стояли в задней части автобуса и смотрели, но знаю, что очень долго. Мне стало грустно. Слезы текли из глаз, и, когда я огляделся вокруг, оказалось, что я не один такой. Только Грейс по-прежнему была собранной, внутренне сосредоточенной. И, может быть, лишь может быть (поскольку мне не раз так уже казалось), она оказалась сейчас в своей стихии. Сильная женщина, в которой нуждаются, которую вожделеют и боятся. Этакая сверкающая королева-пчела в улье, полном бесцветных трутней.

Но я не стал долго раздумывать над этим. Отвернулся от Грейс и продолжил смотреть на призрачный автокинотеатр.

В том иллюзорном мире мы все выглядели такими счастливыми и здоровыми. И хотя здесь, в данной реальности, мы не старели классическим образом, к этому моменту мы, мягко говоря, уже изрядно поизносились. Это было видно в сравнении с нашими призрачными фигурами. Даже полупрозрачные и серые, они выглядели гораздо лучше, чем мы сейчас.

Опять же… кроме Грейс. Все такая же крепкая, прекрасно сложенная, с волосами, как в рекламе шампуня.

И вот мы мрачно смотрим в наше прошлое. И пока мы смотрели, над призрачным кинотеатром появилась серая версия большой красной кометы. Улыбнулась, и все пошло наперекосяк.

Я понял, что мог бы стоять здесь вечно, наблюдая, как разворачиваются наши прошлые жизни.

– Знаете что, ребята? – произнес я. – Не думаю, что это полезно. Прошлое – это прошлое.

– К тому же, – сказал Стив. – Эта история, похоже, подошла к самой плохой своей части. Все хорошее мы уже увидели.

– Я вижу себя, – сказала Реба, указывая пальцем.

– Все мы видим, – сказал Джеймс.

Так оно и было. Мираж искажался, застилался туманом, перестраивался, показывал разные части автокинотеатра, как при смене планов в кино. Лица. Крупные планы. Средние планы. Общие планы. Наплывы. Выходы из затемнения. Уходы в затемнение.

– Что-то морочит нам головы, – сказал я. – Что-то постоянно морочит нам головы.

Мы все договорились не смотреть на этот призрачный автокинотеатр.

Насколько это было в наших силах.

Но все равно смотрели. Но уже не так увлеченно. Я поглядывал на него время от времени, когда мне нечем было занять свои мысли.

То есть постоянно.

Немного легче было отводить взгляд, когда этот туман стал показывать ужасные вещи из прошлого, происходившие, когда закончилась еда, некуда было идти, и все страдали от голода. Я знал, что скоро появится Попкорновый Король, начнет творить свои ужасные деяния, и это тоже помогало мне не смотреть. Я не хотел это видеть. Я это пережил, и мне это очень не нравилось.

Поэтому я перестал смотреть. Так часто.

Прошла ночь, и мы задремали. Затем взошло солнце, воздух стал теплым, и туман испарился, дав нам передышку. Теперь был только океан, ровный и гладкий. Такое же скучное зрелище, как мама, чистящая картошку.

Мы ели, забирались на крышу, плавали вокруг автобуса, висели на понтонах, занимались тем-то и тем-то. Придумывали игры, пели песни.

Это было похоже на настоящее автобусное путешествие.

Знаете, как в детстве, когда ты едешь в лагерь, и у тебя есть песни, которые можно попеть, и темы, которые можно обсудить. Единственный минус – мы не знали, куда направляемся и когда прибудем туда.

На самом деле, минусов хватало, но на какое-то короткое время мы обрели счастье и сконцентрировались на нем.

Время от времени, когда нам надоедало петь, Стив заводил двигатель, и мы слушали кассеты. О чем бы мы ни говорили, разговор всегда переходил на мрачные темы. Истории об автокинотеатре. Так что петь песни и плавать было предпочтительнее.

Плавание было особенно классным занятием, поскольку во время него все раздевались догола. Грейс была просто великолепна. Мне нравился тот треугольник у нее между ног, то, как он выглядел, когда она вылезала из воды и растягивалась на понтоне. Она прекрасно знала, что мы все смотрим на нее, сидя на крыше автобуса, свесившись с бортов и пуская слюни. Встряхнув своими длинными золотистыми волосами и выгнув спину дугой, она продемонстрировала нам содержимое своего тако, такое розовое и манящее. Роскошный шведский стол богини.

И Реба, скажу я вам, тоже выглядела неплохо. Миниатюрная, с выступающими от недоедания ребрами, но хорошо сложенная и, в целом, более скромная. Она тоже разделась и стояла на понтоне, но не пыталась, так сказать, показать нам вид на каньон с воздуха.

Просто сделала то, что должна была: встряхнула своими короткими темными волосами, оделась, забралась на крышу автобуса, легла на солнце и стала сушить себя и влажную одежду, которая была на ней.

Стив лежал с нами, свесив голову с крыши и глядя вниз на Грейс.

– Грейс – такая дразнилка, – сказал он.

– Знаешь, я б не стал спрашивать об этом в реальном мире, и ты можешь мне врезать, но ты должен понимать – притом, что я вижу, и притом, что у меня давно никого не было, – сказал Гомер. – Можно у тебя поинтересоваться, из чистого любопытства? Она хороша?

Стив поджал губы, причмокнул, посмотрел на Гомера, улыбнулся и сказал:

– А теперь позволь спросить тебя вот о чем, Гомер, дружище. Посмотри на эту молодую женщину, всю такую зрелую, загорелую, и раскованную, и на себя. Как ты, мать твою, думаешь?

– О, да, – сказал Гомер. – Это я и хотел услышать. Именно это.

– Мужской шовинизм во всей красе, – сказала Реба.

Мы совсем забыли про нее.

– Что ж, – сказал Джеймс, – это новый мир, и в нем новые правила. И, черт возьми, мы не имеем в виду ничего такого. К тому же какой же Гомер шовинист?

– Может, ты и не шовинист, – сказала Реба, – но я хотела сказать, что видела, как вы все плаваете. И у всех вас, говоря эвфемистически, очень маленькие члены.

– Эй, ну, – встрепенулся Джеймс, – это неправильно.

– И это прозвучало совсем не эвфемистично, – сказал я.

– Меня только не примешивай – сказал Стив. – Ты не можешь меня примешивать. На физре меня называли шлангом из-за моего большого причиндала.

– Думаю, они имели ввиду совсем другое, – сказала Реба.

– И что же? – спросил Стив.

– Твои актерские способности и нежелание брать ответственность.