Фонарик запрыгал в нашу сторону, как большой светлячок. Когда свет достиг края джунглей, я увидела силуэт крупного широкоплечего мужчины, а за ним – еще один. Их тени жались друг к другу, как два шепчущихся заговорщика. Двигались, будто сами по себе.

Когда мужчины вошли в джунгли, выскочившие ленты кинопленки схватили их. И тот, что крупнее, крикнул: «Монтаж!» – достал большие ножницы и принялся кромсать кинопленку. Стоявший за ним мужчина последовал его примеру с помощью ножниц поменьше.

Они принялись расчищать себе путь. Один направился ко мне, другой к Тимоти.

Передо мной остановился тот, что с большими ножницами и фонариком. Он направил свет мне в лицо и спросил:

– Как ты смотришь на то, чтобы тебя взяли на роль первой киски?

Ленты кинопленки поползли по его ногам, он небрежно наклонился и разрезал их ножницами.

– Чертова дрянь, – проворчал он.

– Этот похож на полного придурка, – сказал другой.

В Тимоти зашевелилось что-то от его прежнего «я», но оно выбрало для этого не самое подходящее время.

– Пошел ты на хрен, – ответил он.

Мужчина ударил Тимоти маленькими ножницами по виску. Тимоти свесил голову на грудь и больше не издавал никаких звуков.

Маленькие ножницы принялись резать кинопленку, удерживающую Тимоти. Избавленный от уз, тот упал. Мужчина поднял его, перекинул через плечо и направился к шоссе, пиная на ходу кинопленку. Один раз ему пришлось присесть на корточки, удерживая Тимоти на плече, и перерезать ножницами кусок ленты.

– Чик-чик-чик, вы, мелкие ублюдки, – сказал он. Затем, неся на себе Тимоти, вышел из джунглей, а следом – тени обоих мужчин. Тьму и молнии сменил более яркий лунный свет. На шоссе ветер гонял мусор, заставляя его кружиться вокруг эвакуатора.

Стоявший передо мной мужчина разрезал кинопленку, обмотанную у меня вокруг шеи, отрезал от нее маленький кусок и теперь держал его передо мной на расстоянии трех футов. С куска кинопленки капала кровь.

– Они как пиявки. Лучше всего проявляют себя после еды.

Он подсветил фонариком кинопленку, и две руки, держащие бензопилу, появились рядом со мной, увеличились до полного размера, бензопила зажужжала, и руки направили ее мне в лицо.

Мужчина вовремя погасил фонарик. Жужжание пилы стихло, а из того места, где были руки с пилой, закапала кровь. Я почувствовала, как она прожигает мой ботинок.

Мужчина вскинул фонарик, сказал:

– Спокойной ночи, Луна. – И ударил меня.

Очнувшись, я обнаружила, что все еще связана, но нахожусь уже не в джунглях, а привязана спиной к эвакуатору. Эвакуатор стоял в стороне от шоссе. Над ним был натянут брезентовый тент, видимый конец которого был закреплен с помощью кольев, а его центральную часть поддерживала длинная антенна с пучком серебристых стержней на вершине.

Под брезентом было тепло, и это тепло исходило от костров, разведенных в корпусах десятка телевизоров. Дождь стучал по брезенту и царапал его, как когти гарпии. Вода проникала сквозь дыры в брезенте, шипела в огне, попадала мне на лицо и стекала по нему, как слезы. От телевизоров шел маслянистый дым, который загрязнял воздух и вызывал головокружение.

У меня болело в районе виска. И неспроста. Меня довольно крепко приложили. Но, в целом, мне повезло. Отец всегда говорил, что у меня твердая голова. С другой стороны, у меня до сих пор случаются приступы головокружения, когда перед глазами все плывет.

Но, как я уже сказала, у меня болела голова. Там, где меня касалась кинопленка, сохранилось жжение.

У дальнего конца брезентового тента, полукругом, лицом ко мне, сидели на корточках четверо мужчин. Все они были одеты в поношенную одежду и джинсы. Гладко выбритые и постриженные под «ежик», правда неровно, будто их стригли тупым ножом. Выглядели они сильными и упитанными, а может, просто сытыми. Двое были теми самыми людьми, которые вынесли нас с Тимоти из джунглей.

Позади них на фоне брезента выделялись их тени, которые двигались вопреки неподвижной позе мужчин и независимо от мерцающего света костра.

Я посмотрела направо и увидела Тимоти. Он был привязан к эвакуатору сине-красным электрическим проводом. Я предположила, что меня привязали тем же самым. В том месте, куда мужчина ударил его ножницами, череп раскололся, и из него вытекал мозг, как загустевшая овсянка из трещины в миске. Вдруг стало очень жарко. Мне показалось, что я сейчас потеряю сознание. Провод – единственное, что меня удерживало, мышцы словно атрофировались.

Глубоко вздохнув и найдя в себе силы, я посмотрела налево и увидела Сью Эллен. Она тоже была привязана проводом к эвакуатору. Оба глаза подбиты, нижняя губа опухла. Брюки потемнели от крови. Сью Эллен смотрела прямо перед собой невидящими глазами. Мысленно она переключилась на какую-то другую волну. Возможно, на воспоминания об одном из фильмов, которые ей нравились. Я очень надеялась, что так оно и есть. Правда, это маленькое предположение скверно пахло.

Затем сидевшие на заднем плане мужчины поднялись, и их тени застыли. Все четверо уставились на меня, или так мне сперва показалось. Но потом я поняла, что на самом деле они смотрели на что-то позади меня. Я почувствовала присутствие этого чего-то, уловила какое-то движение на эвакуаторе и услышала звук, похожий на дыхание через плохой динамик в кинотеатре, – пыхтение и треск, пыхтение и треск.

По рукам, по спине и позвоночнику поползли мурашки размером с ежевику. Они были даже на икрах. Потом это ощущение прошло, эвакуатор скрипнул, и я поняла, что то, что было позади меня, сдвинулось с места.

Я смотрела, как поворачиваются головы стоящих на заднем плане людей, как поворачиваются головы их теней. Костры мерцали и потрескивали, когда холодный дождь проникал сквозь дыры в брезенте, попадал в них и превращался в пар.

На эвакуаторе снова возникло движение. Затем нечто спрыгнуло на землю между мной и Сью Эллен, и я впервые увидела того, кого впоследствии стала называть Попалонг Кэссиди.