Нас не слишком беспокоило то, что Попкорновый Король нас заметит. Мы были слишком далеко друг от друга, да и всякие странности давно уже перестали быть редкостью.

Но чем ближе мы приближались к маленькой ограде, за которой находилась бетонная площадка с эмблемой «Орбиты», тем больше я нервничал. Моя храбрость начала улетучиваться, и мне захотелось вернуться в грузовик, достать сардины, есть и просто надеяться на лучшее.

И все же я продолжал бежать, и Сэм держался рядом. Тут и там мы видели христиан, они стояли и задумчиво смотрели на нас. Никто не махал нам. Они явно были в замешательстве.

Я посмотрел в сторону палатки. Она красиво светилась на фоне черноты, словно необычный драгоценный камень на черном бархате. Порыв ветра, который время от времени налетал из ниоткуда, донес до меня смрад больше не использующихся туалетов, и он был жестким и неприятным, как лобовое столкновение.

В витрине палатки я видел висящие, словно крупная рыба на рынке, тела. От некоторых остались почти одни скелеты.

Мы подошли к деревянной ограде, и Сэм перешагнул через нее. А я приподнял тележку вверх, чтобы он мог ухватиться за нее и перетащить на другую сторону.

Он покатил тележку дальше, а я перелез через ограду. Посмотрев на большой жестяной забор, окружавший автокинотеатр (за исключением этой площадки, где находилась эмблема «Орбиты»), я увидел за ним ту жуткую черноту. Увидел некоторые экраны, на которых показывались фильмы, и задался вопросом, как они продержались так долго и не подверглись разрушению. Но потом понял. Они были светом, святынями безумного бога. Я гадал, что случится, если мы сумеем разрушить палатку здесь, на Парковке А, и три фильма перестанут проигрываться. Наступит тьма, и все закончится, как кошмары, провалившиеся в бездну сна?

Нет. Тогда центром станет Парковка Б, как бы долго это не продолжалось. Парковка Б с ее пустой торговой палаткой и кинобудкой с механиком будет продолжать существование, с Королем или без него, пока там не случится массовое убийство и/или голод, и пока, в конце концов, там тоже не погаснет свет.

Я видел людей, перемещающихся по автокинотеатру, несколько из них двигалось в сторону палатки. Возможно, пришло время для очередного угощения в виде попкорновой рвоты. Я догадывался, что некоторые посетители видели меня, но это, скорее всего, не сильно их взволновало. Многие перелезли через забор и сгинули в черноте, в их глазах я был всего лишь еще одним трусом.

– Ты яйцо там собрался откладывать, что ли? – спросил Сэм.

Я подошел, схватил тележку, и начал толкать ее по дорожке в сторону эмблемы. Из-за молний там было светлее, а запах озона казался настолько густым, что напоминал смрад прижженной раны.

Дорожка постепенно сужалась, чернота наступала с обеих сторон, и я подумал о том, как легко было бы со всем покончить. Имею в виду, эта возможность была прямо передо мной, дразнила, манила, обещая свободу. Но я продолжал толкать тележку.

Когда мы наконец добрались до высокой, сужающейся кверху колонны, на которой была установлена эмблема, я поднял глаза на щупальца (мне показалось, что с одной стороны на них есть присоски, как у осьминога), и на молнии, исходящие из них. Стал смотреть, как разряды попадают в эмблему, отскакивают и окутывают палатку. Глядя на этот мощный свет, на эти щупальца, я чувствовал себя маленьким, слабым и презренным.

Сэм пытался зажечь сварочную горелку, но ему не очень-то везло. При этом он приговаривал:

– Ну давай, будь умницей. Ну давай. Вот так.

В сопле наконец появилась искра. Сэм подал газ, зажег горелку и, поднеся ее к колонне, принялся резать.

– Можешь устраиваться поудобнее, – сказал он. – Это займет какое-то время.

Я помнил, что нельзя смотреть на горелку без очков, поскольку искра могла попасть в глаза. И мне не хотелось наблюдать за работой Сэма без очков. Мне было больно смотреть, как он щурится от яркого света пламени. Я перевел взгляд на черноту, но она была слишком мрачной и одновременно притягивающей, поэтому я отвернулся и посмотрел на забор, заднюю часть и крышу палатки. Еще мне была видна верхняя половина одного из экранов, и я попытался смотреть фильм, «Ночь живых мертвецов». Но он показался мне слишком похожим на реальность, и я уже знал все диалоги наизусть. Закрыв глаза, я попробовал ни о чем не думать, но в голове было слишком много всего. Мне стало интересно, чем занят Боб, и что он чувствует, сидя там, в автобусе, в ожидании сигнала. А еще, действительно ли он сможет выпрыгнуть. Я представил, что, возможно, он уже развернул автобус в сторону палатки, смотрит на эмблему и ждет нашей ракеты. Боже, я очень надеялся, что автобус заведется.

Потом я перестал думать об этом. Вспомнил Рэнди и Уилларда и испытал жалость – то чувство, которое боялся, что утратил. На глаза навернулись слезы. Возможно, по Рэнди и Уилларду.

– Уже скоро, – сообщил Сэм.

Нет, эти слезы не по Рэнди и Уилларду, – подумал я, они по всем добрым снам, что мне снились, по всем добрым богам, которые не существуют, по всему хорошему, что есть в человеке. Да, именно это я оплакивал – человечество. Дело в том, что человек вовсе не является добрым. Но потом я понял, что все это туфта, и что я плакал по себе. Плакал от одиночества и разочарования. От осознания того, что я смертен, что вселенная – это темное, пустое место, а жизнь – всего лишь поездка на карусели. И от того, что, когда звук колокола сообщает о завершении поездки, ты спешиваешься и делаешь шаг в никуда. А потом все заканчивается, все, что было, заканчивается, и тело, и душа, будто их и не было вовсе.

Даже боги низкобюджетных фильмов существовали только в моих снах. А может, это вовсе не боги, а некая форма жизни, достаточно развитая, чтобы занять место богов. Инопланетные кинематографисты. Молодые пришельцы, устроившие занятную аварию с помощью своего «набора юного химика». Или просто моя потребность видеть причину и замысел там, где ничего подобного не было. Я отчаянно желал, чтобы существовали боги и магия, даже если они были плохими.

– Берегись! – закричал Сэм.

Я повернулся, посмотрел вверх и увидел, что колонна начала падать, увлекая за собой свои молнии.

– Пускай ракету, – сказал он.

Я вытащил ракетницу, поднял и выстрелил под углом, поскольку не знал, какой высоты наше небо. Ракета светилась красивым красным светом на фоне темноты и пучков синих разрядов. Бросив ракетницу, я побежал к ограде, Сэм сипло дышал у меня за спиной. Не успели мы добраться туда, как эмблема рухнула, оторвавшись от молний, словно они были волокнами жевательной резинки, не выдержавшими сильного натяжения. Эмблема с грохотом упала на палатку. Какое-то время раздавалось потрескивание и шипение, от которых было больно ушам, а по всему телу распространился жар, затем полетели обломки, и свет прожекторов погас.

Я ухватился за ограду, подтянулся и сел на нее. Из-за молний в небе по-прежнему было достаточно светло, и я увидел, что Боб запоздал со стартом, но был уже близко. Старый автобус скулил, как непослушный ребенок, фары светили, словно миниатюрные солнца. Он со скрежетом врезался в палатку, и раздался взрыв. Огненный вихрь пронесся через весь салон, выбил окна, закрутился вокруг крыши, и распахнул заднюю дверь. Из проема вылетел всевозможный мусор, включая койку с привязанным к ней телом Мейбл. Койка, вращаясь, заскользила по асфальту и врезалась в «фольксваген», отскочила обратно к горящему автобусу. На полпути до него прекратила вращение, и замерла, дымясь, словно дешевая сигара. Одеяло частично оторвалось, и искусственная кисть Мейбл, сделанная из водопроводной трубы, выпала из-под нее на землю, и теперь лежала там, словно окоченевший белый паук, неспособный двигаться. Открытки с рецептами тоже высыпались из-под одеяла. Некоторые обгорели, и от них остались лишь почерневшие клочки.

Я увидел Боба. Он выпрыгнул. И теперь, хромая, шел в мою сторону. Он был все еще в шляпе, а в руках сжимал дробовик. Мне хотелось ликовать, но не успел я порадоваться, как обломки зашевелились, доски приподнялись и упали, и из руин восстал Попкорновый Король. Он был черным с головы до ног. На голове, там, где было попкорновое ведерко, теперь, словно перышко на феске, трепетал язычок пламени. Верхнюю грудь пронзила доска. Из плоти торчали осколки стекла. Он выглядел очень расстроенным и смотрел прямо на меня.

Верхней правой рукой он вытащил доску из груди и отбросил прочь. Затем двинулся из руин в мою сторону.

– Валим отсюда! – заорал Боб. – Бежим!

Но я застыл на месте, глядя на приближающегося Короля. Он двигался медленно, пошатываясь. И больше не испускал синее свечение. Скорее напоминал плохой акробатический номер, где маленький парень сидит на плечах у большого.

Король открыл рот и кашлянул дымом. Упал на колени, и татуировки стали стекать с него, словно расплавленные лакричные сладости, образуя на земле темную лужу. Затем повалился лицом вниз и замер.

Я слез с ограды и подошел к нему. Слышал, как Сэм зовет меня, чтобы я помог ему перелезть через ограду, и спрашивает, что случилось. Слышал, как Боб кричит, чтобы я убегал, но я не обращал внимания ни на того, ни на другого.

Наклонившись к Королю, я прошептал:

– Рэнди?

Голова слегка шевельнулась. Единственный глаз смотрел на меня. Но я не понимал, брезжит ли в нем узнавание, или это просто растерянность. Изо рта у него выпал зуб, звякнув об асфальт. Следом вытекла небольшая лужица рвоты, в которой плавало зернышко попкорна; глаз в нем был мертв и затянулся пленкой.

– Ешь и будь накормлен, брат мой, – произнес верхний рот Короля.

– Я так не думаю, – сказал я.

– Отказывать больному, – произнес Король, на этот раз своим нижним ртом. – Это чертовски дурной тон.

Он осторожно опустил голову лицом в рвоту. Голова была повернута так, что мне было видно его единственный глаз. Король разжал верхнюю левую руку, и в ней лежал смятый бумажный череп.

– Второсортные материалы. Второсортные эффекты, – послышался голос Рэнди. – Я бы из подручных материалов сделал лучше.

Глаз закрылся. Попкорновый Король был мертв.

А вот Мейбл нет. Примерно в это время раздался ее крик.