Смотрю на свое отражение, и оно кажется мне чужим.

Волосы, влажные после сна, спутались, глаза покраснели от слез и усталости, кожа бледная. Ароматом сандала и едва уловимым воска от свечей, казалась было пропитано все кругом. Комната казалась слишком просторной и одновременно тесной, как будто стены медленно сжимались вокруг меня.

Провела пальцами по холодной поверхности мраморного комода, пытаясь унять дрожь в руках. Гнев, страх, боль за Мехмета – все это смешалось в груди, как бурлящий котел, готовый взорваться.

Но я не могла позволить себе взрыва. Нужно быть умнее, хитрее, чем этот дом и его хозяин.

Отвернулась от зеркала, направилась в ванную, решив, что горячий душ смоет хотя бы часть этой тяжести. Дверь ванной, резная, с золотыми узорами, открылась с легким скрипом.

Внутри было так же роскошно, как и везде в этом доме: мозаика на стенах переливалась оттенками лазури и золота, мраморный пол холодил босые ноги, а зеркало над раковиной отражало свет хрустальной люстры.

Включила воду, разделась, шагнула в душевую, пар начал подниматься, окутывая, как дым от кальяна. Горячие струи били по коже, обжигая, но я не отстранилась. Боль напоминала, что я жива, что я все еще могу чувствовать что-то, кроме ярости и отчаяния.

Под струями воды я пыталась собрать мысли в кучу. Моя русская кровь, унаследованная от матери, кричала о бунте, о том, чтобы разбить это зеркало, выломать дверь и бежать, пока Стамбул не останется позади.

Мама всегда говорила, что свобода – это не дар, а право, за которое нужно бороться. Но турецкая половина моего сердца, связанная с отцом, с сестрами, с долгом, шептала о терпении, о том, что я должна выстоять ради них.

Амир держал их жизни в своих руках, как стеклянные шарики, которые он мог раздавить одним движением. Я ненавидела его за это. Ненавидела за то, как его голос, низкий и властный, проникал под кожу, за то, как его взгляд, острый, как лезвие, заставлял мое сердце биться быстрее, чем я могла контролировать.

Выключила воду, завернулась в полотенце, мокрые волосы липли к плечам, капли стекали по коже, оставляя холодные дорожки. Выйдя из ванной, я замерла.

В комнате меня ждали гости. Фериде, Ширин и Нур. На столе громоздились коробки – глянцевые, с золотыми логотипами дорогих брендов: Versace, Yves Saint Laurent, Prada. Ленты, шелк, бархат – все кричало о богатстве, о власти Амира, о его желании превратить меня в украшение для своего мира.

– Что это? – но я старалась держать себя в руках. Нельзя кричать, нельзя бить посуду – это то, чего он ждет.

Фериде шагнула вперед, ее глаза, темные, как кофейные зерна, смотрели на меня с той же усталой мудростью, что и раньше.

– Ужин через полтора часа. Господин Демир ждет тебя. Ширин и Нур помогут собраться. Не заставляй его ждать, девочка. Это не тот человек, которого можно испытывать, но ты уже это поняла.

Скрестила руки, чувствуя, как полотенце скользит по коже. Гнев вспыхнул, но я проглотила его, как горькую пилюлю.

Моя мать учила меня, что женщина – это не трофей, не игрушка, а сила, способная перевернуть мир. Но здесь, в этом доме, ее слова казались далекими, как звезды над Босфором.

– Ужин? – приподняла бровь, добавляя в голос толику сарказма, чтобы скрыть бурю внутри. – И что, мне теперь наряжаться в его подарки, краситься его косметикой и улыбаться, как марионетка? Это его план? Превратить меня в украшение для его стола?

Фериде не дрогнула, но губы сжались, как будто она сдерживала вздох. Женщина шагнула ближе, шелестя платьем.

– Ты думаешь, что можешь сопротивляться вечно? – тон был спокойным, но в нем чувствовалась тяжесть, как будто она несла на плечах годы служения этому дому. – Амир Ахметоглу – не тот, с кем спорят. Любая девушка сочтет за счастье быть рядом, так что прими это за великий дар с небес, что он посмотрел на тебя.

Стиснула зубы, чувствуя, как эти слова впиваются в меня, как иглы.

– Ты думаешь, я хотела этого? Я не просила, чтобы меня сюда тащили, Фериде. Не просила, чтобы мой отец продавал меня, как скот на базаре. И я точно не просила, чтобы Амир решил, что я его собственность и для меня это не счастье, то что он посмотрел на меня, это кара.

Ширин уронила коробку, и та с тихим стуком упала на ковер, обнажив край алого шелка. Нур замерла, ее пальцы сжали пакет с известным логотипом, а глаза расширились, как у оленя, попавшего в свет фар.

Они боялись – меня, Фериде, Амира, всего этого дома. Но Фериде не шелохнулась. Взгляд женщины стал острее, как будто она видела меня насквозь.

– Смелость – это хорошо, – ее голос был как шорох ветра. – Но смелость без разума – это путь к гибели. Семья Демиров не прощает бунта. Ты можешь ненавидеть, можешь кричать, но ты сядешь за его стол. Ты наденешь платье. И ты будешь улыбаться. Потому что, если ты этого не сделаешь, пострадают не только ты. Подумай о своих родных. Их судьба – твоя ноша.

– Уходи, – оборвала, чувствуя, как горло сжимает от гнева и боли. – Я разберусь. Но не думай, что я стану его игрушкой.

Фериде посмотрела долгим взглядом, потом кивнула, как будто приняла мой ответ, но не поверила в него. Она повернулась к служанкам, бросив: «Помогите ей. И не медлите». Затем вышла, ее шаги стихли в коридоре, а ключ щелкнул в замке, как выстрел.

Ширин и Нур остались, их лица были смесью страха и нерешительности. Ширин первой решилась заговорить, ее голос дрожал, как струна.

– Госпожа Элиф, мы принесли наряды, – она указала на коробки, которые теперь заполняли стол, как трофеи победителя. – Господин Демир выбрал лучшее. Платья, украшения, обувь, косметика… Что вы наденете на ужин?

Посмотрела на коробки, во мне вспыхнуло желание швырнуть их в стену, пусть разлетятся по комнате, как осколки моей свободы. Но я сдержалась.

– Открывайте, – сказала, садясь на стул и скрещивая руки. – Покажите, что ваш господин считает подходящим для своей… куклы.

Слово «куклы» я выплюнула, как горькую косточку, и Ширин вздрогнула, но тут же принялась развязывать ленты. Нур помогала, ее движения были быстрыми, но я заметила, как ее пальцы дрожали, когда она доставала платье – алое, струящееся, как жидкий огонь, с вырезом, который обещал привлечь все взгляды.

Следом – сапфировое, с длинными рукавами, облегающее, как вторая кожа. И еще одно – жемчужно-белое, с тонким кружевом, которое выглядело, как паутина, сплетенная для принцессы. Каждое платье было произведением искусства, но для меня они были цепями, украшенными шелком.

– А вот это, – Ширин открыла бархатную коробку, показывая серьги с сапфирами и ожерелье, которое сверкало, как осколки звезд. – И туфли, – она указала на пару алых шпилек с логотипом Jimmy Choo. – И косметика, – добавила Нур, открывая коробку с палетками Tom Ford и помадами, которые стоили больше, чем мой старый телефон.

– Как щедро, – сказала, не скрывая иронии. – Амир думает, что я не гожусь для его стола без этих побрякушек? Или это его способ показать, что он может купить даже мой вид?

Ширин покраснела, Нур кашлянула, пряча взгляд. Они боялись – и я их не винила. Этот дом был как лабиринт, где каждый шаг мог привести к пропасти.

– Я не хочу никуда идти, – встала, отошла к окну. – Не хочу надевать его платья, его украшения. Не хочу играть в его игру.

– Но, госпожа… – начала Ширин, голос был почти умоляющим. – Если вы не пойдете…

– Что? – я обернулась, и она замолчала, отступив. – Он прикажет меня связать? Бросить в подвал? Или скормить рыбам, как… – я осеклась, чувствуя, как имя Мехмета жжет горло. Боль за него была как нож, вонзающийся снова и снова.

Нур посмотрела на меня, ее глаза были строгими, но в них мелькнула тень сочувствия.

– Он не сделает этого, – сказала она тихо. – Но он найдет способ. Господин Демир всегда добивается своего.

– Посмотрим.

Голос дрогнул, я ненавидела себя за эту слабость, за то, что не могла просто взять и уйти. Ненавидела Амира за то, что он держал меня в этой клетке, за то, что его взгляд, его голос, его проклятый поцелуй все еще горели в моей памяти, как заноза.

– Хорошо, – сказала наконец, возвращаясь к столу. – Я пойду на этот ужин. Но не для него. Для себя. Выберите платье. Алое. Без украшений. Я не его витрина.

Ширин и Нур переглянулись, но кивнули. Они начали раскладывать платье, туфли, но я уже не смотрела на них.