Интервью.
Ненавижу это занятие, но Саймон настоял, чтобы мы с Сарой приняли в нем участие. «Дядя, пожалуйста. Войди в двадцатый век вместе с нами».
Сначала я, конечно, отказался: нет у меня желания разговаривать с репортерами. В моей жизни не происходит ничего такого, что могло бы касаться их или других людей. Свою лепту в жизнь Глории Терры я уже внес и сделал даже больше, чем рассчитывал, если уж быть до конца честным. И теперь, когда я выполнил намеченное, хочу проводить время со своей маленькой ланью, наслаждаясь всеми ее прелестями.
Однако наше присутствие радует Саймона, а значит, радует и Сару. А желание Сары – закон.
Саймон это прекрасно понимает – ему достаточно обратиться к своей леди, чтобы я сдался. В последнее время он редко приходит ко мне за советом, да это и не нужно: на самом деле он гораздо лучше справляется с управлением королевством, чем я, пусть я никогда и не скажу об этом вслух.
По правде говоря, меня никогда не заботила судьба других людей: я изначально стремился лишь к одной цели – захватить трон. Потому что я заслужил. Потому что люди должны почитать меня, а не насмехаться, как это происходило все мое детство.
А вот Саймон – совсем другое дело. Он обладает качествами, которых не достает мне.
Умением сопереживать.
Моральной добротой, которая обошла стороной мое поколение.
Нет, он отнюдь не ангел, но травмы человека, как известно, проявляются по-разному. Саймон сохранил свою врожденную доброту, но он все равно стал грубее. От того тигренка уже давно не осталось и следа, а на его месте появился свирепый король. Он никогда не рассказывал о времени, проведенном вдали от дома, – о периоде, когда я отослал его, – но я умею различать демонов, и у Саймона их несколько – тех, которые согревают его холодными зимними ночами.
Он лучше меня.
Он держит свои кошмары в узде. Как правило.
Я по-прежнему рядом, если ему нужна помощь, но с годами его визиты стали все реже и реже, и мы с Сарой так и остались вечными призраками, затаившимися в темноте. Впрочем, так мне нравится больше.
Как бы то ни было, но на сегодняшний день жизнь в тени значительно отличается от той, что была десять лет назад.
1920-е годы изменили основы общества как никогда раньше, и, хотя я радуюсь новым достижениям и технологическому прогрессу, не могу сказать, что мне нравится находиться в эпицентре событий.
Когда-то это было моей целью, но сейчас мне хочется лишь одиночества и Сары.
– Ваше королевское высочество, – кланяется репортер, садясь напротив меня. На нем твидовый костюм, а в руках – ручка. Я откидываюсь назад, наслаждаясь его дискомфортом, прикуриваю от зажигалки, которую Сара купила мне в подарок на день рождения, а после тянусь к ней и переплетаю наши пальцы у себя на коленях.
Репортер – тощий парень с зализанными каштановыми волосами и круглыми очками. Он чем-то напоминает мне Ксандера – от одного его вида пробирает отвращение.
Он читает заранее подготовленные вопросы, причем Сара отвечает на них гораздо чаще, чем я, и с каждым ее ответом он все больше проникается симпатией к ней. Его глаза сверкают чуть ярче, а улыбка перерастает в нечто большее.
В то, что мне совсем не нравится.
Когда его взгляд опускается вниз и скользит по груди, едва заметно выглядывающей из-под платья, я сужаю глаза. Сара рассказывает о том, как Саймон провозгласил новую эру для нашего народа, но я уже не слушаю: меня переполняет злость от этого неуважения. Я откидываюсь на спинку кресла, раздвигаю ноги и подношу сигарету к губам. Вдыхаю дым, медленно убираю руку Сары, а затем тянусь к верхней части ее бедра, сжимая его до тех пор, пока ее тело не содрогается.
Неуместно?
Еще как.
Но Сара принадлежит мне, и, если мне придется заявить о ней на глазах у тысячи людей, не говоря уже о ничтожном репортере, я так и сделаю.
– Итак, расскажите мне, – прочищает горло мужчина, отслеживая движение моей руки. – Чем занимают свое время печально известные принц Тристан Фааса и принцесса Сара Фааса?
Сара смотрит на меня с легкой улыбкой, украшающей ее безупречное лицо. Я в ответ крепко сжимаю ее ногу, касаясь пальцами внутренней стороны бедра.
Член подергивается, стоит мне вспомнить, как я трахал ее перед поездкой на интервью на каждой поверхности нашего поместья; что моя сперма все еще стекает по внутренней стороне ее ног и сочится из наполненной до отказа киски.
– Не стесняйся, ma petite menteuse, – ухмыляюсь я. – Расскажи, чем мы занимались, пока ты не притащила меня сюда.
Она качает головой и смеется, ее кудрявые волосы шевелятся в такт.
– Нам с Тристаном есть чем заняться. В основном мы следим за работой его величества по обеспечению процветания Глории Терры и оказываем посильную помощь.
Репортер поднимает брови:
– Правда?
Сара усмехается. Моя хватка на ее ноге становится крепче.
– Да, конечно. Мы не сидим дома. Мы путешествуем по регионам, следим за тем, чтобы жалобы народа были услышаны и переданы его величеству, а также заботимся о наших людях. – Сара поворачивается ко мне, ее голубые глаза сияют гордостью: – Хочешь что-нибудь добавить?
Кивнув, я соглашаюсь:
– Я горжусь, что принадлежу к королевской семье.
Лицо репортера меняется, черты его искажаются, приобретая лукавую нотку.
Он наклоняется, скрипя стулом:
– Однако, говоря между нами, он не ваша семья… во всяком случае, не в полной мере, так ведь?
Сара напрягается; мои зубы впиваются в щеку.
Я откидываюсь на спинку кресла и с улыбкой опускаю окурок в пепельницу. Это жалкое подобие мужчины находилось на волоске от гибели из-за своих взглядов на Сару. Но теперь он точно умрет.
Появление в моей жизни Сары ничуть меня не смягчило. Обретение семьи никак не умерило черноту, сочащуюся из щелей израненной души. И когда кто-то приговаривает себя к смерти за непочтительность, я только радуюсь возможности стать его палачом.
– Мой вам совет: следите за языком, упоминая его величество, – вспыхивает Сара. Ее взгляд мечется по комнате и режет мужчину как бритва. – Вас могут повесить за измену… или еще что похуже.
Я напрягаюсь, наблюдая за ней. Ее жестокость всегда возбуждала меня и вызывала жажду. Думаю, по дороге домой я оттрахаю ее в машине, позволю ей выплеснуть свою агрессию, пока она будет скакать на моем члене на заднем сиденье.
Я наклоняю голову, провожу пальцем по передней части костюма и обращаюсь к мужчине:
– Я не понимаю, о чем речь.
– Ну, то есть… технически он ублю…
Я подскакиваю, зажимаю его лицо между пальцами, сдавливаю губы.
А потом наклоняюсь и шепчу репортеру на ухо:
– Хорошенько подумай над следующими словами. Моя жена права. Это не измена, но что касается личных отношений, то я обижусь.
Его тело вздрагивает, когда я отступаю назад, слегка ослабляя хватку на его лице. В комнате становится тихо, только юбки Сары шуршат о пол, когда она поднимается с места и встает рядом со мной. Она кладет руку мне на плечо, а я смотрю на нее с пылающей яростью и острым желанием покончить с этим человеком.
– Тристан, не здесь, – шепчет она.
Стиснув челюсти, я крепко сдавливаю лицо репортера: хочу убедиться, что на коже останутся синяки. А потом отпускаю его с неохотой, позволяя грохнуться обратно в кресло.
Я поворачиваюсь, хватаю Сару за шею и притягиваю к себе, сливая наши губы в поцелуе и проникая языком в ее рот. После стольких лет она по-прежнему прекрасна. С удивительным вкусом моей собственности.
Оторвавшись от нее, я закрываю глаза и прижимаюсь к ее лбу, но не выпускаю из объятий.
Гнев проникает в меня, усиливая биение сердца:
– Будь хорошей девочкой, ma petite menteuse, и подожди снаружи вместе с Эдвардом и твоей стражей. Я бы не хотел, чтобы ты видела, как поступают с глупцами, которые осмеливаются нас не уважать.
Мы пристально и долго смотрим друг на друга, но в конце концов она кивает, понимая, что не выиграет, если станет со мной спорить. Наклонившись, Сара прижимается к моим губам, поворачивается и удаляется за дверь в сопровождении стражников.
Улыбка расплывается по моему лицу, когда я оборачиваюсь и вижу, как жалкий человечишка, посмевший назвать моего племянника ублюдком, думает, будто сможет пялиться на Сару без всяких последствий.
Давненько я не давал выхода своим темным наклонностям. Как же будет приятно.
На манжете костюма Тристана видны мелкие брызги крови, но я не успеваю их рассмотреть, потому что он уже в салоне и тянется ко мне, чтобы крепко ухватить за шею. Тристан прижимает меня к себе, пока наши тела не оказываются вплотную. В маленьком пространстве очень неудобно, но это не первый раз, когда он хочет трахнуть меня на заднем сиденье нашего автомобиля.
Мы находимся в безлюдном месте на окраине Саксума, и никого вокруг нет, но даже если бы и были, вряд ли я смогла бы найти в себе силы, чтобы переживать. Адреналин бьет ключом, а потребность в нем слишком сильна.
Как и всегда.
Я постанываю, когда его зубы вгрызаются в мою нижнюю губу.
Считаю ли я, что тот репортер заслуживал смерти?
Не совсем.
Но с годами мне становится все труднее проявлять озабоченность. Люди охотно шепчутся за спиной Саймона, несмотря на то, что он их король, а Тристан непоколебимо предан нашему племяннику, отчего я люблю его еще крепче.
Это весьма притягательно.
Я обвиваю шею Тристана, впиваясь ногтями в его кожу, и он откидывает меня назад, пока я не оказываюсь прижатой к сиденью.
– Впусти меня, маленькая лань. Я хочу, чтобы весь мир услышал твои крики.
Мой живот сжимается в предвкушении, пока я вожусь с пуговицами на его брюках. И вот он уже выскакивает, готовый к работе и сочащийся от возбуждения.
Тристан задирает мою юбку и срывает нижнее белье, а мои пальцы обвиваются вокруг его толстого члена, притягивая его ближе, требуя, чтобы он проник в меня целиком.
Можно подумать, будто после стольких лет желание ослабнет, что эта непрекращающаяся потребность перестанет быть настолько всепоглощающей, но это не так. Даже наоборот.
Быть с Тристаном – это как дышать.
Это естественный процесс. Легкий. Он моя вторая половина, и наши души так тесно связаны, что даже его недостатки находят во мне отражение. Без него у меня не было бы себя. И ничто другое не имеет значения.
Он двигается яростно, агрессивно, будто боится, что еще чуть-чуть – и он не сможет находиться внутри. Я тяжело дышу, ощущая, как его член безупречно врезается в каждый сантиметр моих внутренностей, и приподнимаю бедра, как только он отступает, желая почувствовать его снова. Мы начинаем двигаться в быстром ритме, то отдавая, то принимая, и я понимаю, что он говорит мне на ухо ужасно непристойные вещи, но я настолько потеряна в удовольствии, что трудно сосредоточиться на их смысле. Я настолько напряжена, что знаю наверняка: пройдет несколько мгновений, и я кончу.
Его рука обхватывает прядь моих вьющихся волос и грубо тянет:
– Правильно, грязная девчонка, намочи мой член. Отдайся мне как хорошая жена.
Мне больше ничего и не нужно – я не успеваю опомниться, как падаю, прижимаюсь к нему, разлетаясь на тысячи кусочков, и надеюсь, что он будет рядом, чтобы снова собрать меня в единое целое.
Вскоре он присоединяется, и спазмы его голого члена доводят меня до очередного приступа экстаза. Он стонет мне в ухо и падает на меня сверху.
Наша близость была быстрой и грязной, как это часто бывает, и именно такой она мне и нравится. Я знаю, что в загородном поместье он не будет спешить – в том самом доме, где раньше жила его мать, которую он приговорил к смерти.
Медленно Тристан вытаскивает из меня свой член и заправляет его в брюки. Но не вытирает меня: ему нравится, когда его сперма стекает с моей киски. Точно так же он оставил меня мокрой перед поездкой на интервью.
Его не беспокоит, что я могу забеременеть…
Моя любовь предназначена для моего мужа, племянника и жителей Глории Терры.
И однажды, когда мы оба умрем, нас похоронят в земле рядом друг с другом и мы станем почвой, питающей траву, из которой вырастет урожай, кормящий людей.
Даже в смерти мы будем продолжать благоденствовать.
И этого мне достаточно.