Мои лезвия остры.
Я не меняла одежду со вчерашнего вечера, когда мой мир перевернулся с ног на голову.
Вместо этого я сидела перед камином, перебирая в уме все, что знаю наверняка. И единственный вывод, к которому я пришла, – это то, что я устала от игры в ожидание. Мне надоело ждать указаний от людей, в которых я даже не уверена. Надоело изображать из себя девушку, мечтающую стать королевой. Я просто хочу, чтобы они умерли.
Это желание – единственное желание – пульсирует в моих жилах, изливаясь из того места, где должно находиться сердце. Да оно и бьется лишь потому, что я чувствую извращенную потребность в мести.
Можно ли умереть из-за разбитого сердца?
Меня не волнует ни политика, ни сохранение целостности короны – все это, как говорил дядя, необходимо для того, чтобы страна не развалилась по швам, когда падет династия Фааса. Но я всю ночь прокручивала в голове его слова, а найти ответы так и не смогла.
Не будь я разбита на тысячу осколков, возможно, мне стало бы стыдно за то, что с такой легкостью позволила собой манипулировать. А так я ощущаю лишь пустоту, наступившую после принятия разочарования.
Густой туман опутывает деревья и устилает холодную землю; на травинках выступают капли росы. Я выхожу из главного замка и прохожу через двор в собор.
Сегодняшний день наверняка станет для меня последним. Я не питаю иллюзий, что он закончится чем-то иным, кроме смерти. Я приму ее с распростертыми объятиями, лишь бы расправиться с теми, кто причинил мне зло.
Но все же я хочу помолиться.
Не об отпущении грехов – в моей душе нет раскаяния. Но о ясности. Цели.
Я нажимаю на прохладные металлические ручки у входа в церковь, распахиваю двери и вхожу в просторное помещение. Мой взгляд останавливается на одинокой фигуре перед алтарем. Его руки, покрытые татуировками, засунуты в карманы, а сам он смотрит на скульптуру Иисуса на кресте.
Слезы наворачиваются на глаза, грудь сдавливает так сильно, что кажется, будто она разорвется на части. Я сглатываю их, отказываясь дать им свободу.
Как можно тише я вытаскиваю клинок из плаща и прижимаю его к дрожащей ладони.
Стук моих сапог отражается эхом от стен, пока я пробираюсь сквозь ряды скамей, – Тристан не может не слышать моего приближения.
Я жду, что он повернется, что-то скажет. Сделает что-нибудь.
Но он неподвижен.
Крепко сжимая кинжал, я продолжаю приближаться. Тошнота подкатывает к горлу, стоит мне остановиться в нескольких шагах позади.
«Сделай это, – шепчет мне разум. – Протяни руку и вонзи клинок в его кожу».
Это ведь так просто – оставить его истекать кровью на холодном полу церкви, а самой стоять над ним и смотреть, как жизнь изменника стремительно покидает его тело.
Но от одной мысли об этом меня бросает в дрожь, и я чувствую себя слабой из-за того, что не могу принять это решение. Я поднимаю руку, сглатывая поднимающуюся желчь, и пустота в моей груди трещит по центру в момент приближения острия к его спине.
– Почему-то я знал, что ты найдешь меня в храме.
Моя рука замирает, сердце подскакивает к самому горлу.
Тристан поворачивается и смотрит на меня своими глупыми, идеальными, нефритово-зелеными глазами, как будто я единственное, что он видит. Меня переполняет злость: я ненавижу его за то, что даже сейчас он так убедителен в собственной лжи.
– Один из нас всегда находит другого, – произношу я сквозь стиснутые зубы. – Интересно, почему так?
Тристан улыбается, но эта улыбка не касается его глаз.
И тут он смотрит на мои пальцы, крепко сжимающие нож:
– Ты собираешься убить меня, маленькая лань?
Внутри меня все клокочет. Дрожащей рукой я высоко поднимаю кинжал и направляю его ему в грудь. Я сглатываю, сжимаю челюсть. В груди полыхает пожар.
Сделай это. Сделай это. Сделай это.
Но рука остается неподвижной.
Его кадык покачивается, когда он подходит ближе и упирается в кончик лезвия.
– Я не хочу, чтобы ты проиграла, – шепчет он. – Даже в этом.
Мое разбитое сердце замирает; эмоции взрываются во мне до потери рассудка.
– Ты не имеешь права так со мной разговаривать, – выплевываю я, еще сильнее вдавливая оружие в его грудь. – Не притворяйся, будто тебе не все равно, потому что кроме лжи ты ничего больше не делаешь.
– Ma petite menteuse, мир полон лжи.
Это прозвище слетает с его языка и вонзается мне в сердце – боль настолько сильная, что хочется умереть. Он тянется ко мне, скользит ладонью по коже, а потом обхватывает пальцами запястье, вызывая жар по всей руке.
– Правда в том, что я твой. Всецело. Необъяснимо. Болезненно. Безоговорочно, – он перемещает мою руку, пока кинжал не прижимается к его горлу. – И если тебе нужно пожертвовать моей душой, чтобы ты смогла жить со своей, то сделай это.
Я делаю дрожащий вдох, горячие слезы стекают по моим щекам, пока разум борется с моим сердцем. Смятение переполняет меня, разгоняя мысли, размывая зрение и лишая здравого смысла.
Сделай это.
– Это уловка, – шиплю я, нажимая на лезвие, пока оно не пронзает его кожу.
Тристан улыбается, его пальцы гладят мою руку, вызывая мурашки по коже:
– Никаких уловок, маленькая лань. Не в этот раз. Не с тобой.
Мое лицо искажается.
– Ты убил моего отца, – кричу я, разрезая его плоть, пока кровь не начинает течь по горлу.
Но он не двигается.
– Ты пытался убить меня. Как ты можешь стоять здесь и исповедовать свои деяния после всей боли, которую мне причинил? – мой голос надламывается, я с трудом могу дышать.
В моих словах сквозит горечь. Как будто его рука забралась в самые недра моего существа и насильно вырвала их из души. Его ладонь скользит по руке, по груди, по шее, пока не оказывается у моего лица, а пальцы не начинают ласкать мою щеку.
Закрыв глаза, я отстраняюсь от прикосновений, изнывая от тошноты, что не могу сопротивляться удовольствию, даже когда мой кинжал находится в нескольких секундах от прекращения его существования.
– Это несправедливо, – шепчу я, свободной рукой хватаясь за его рубашку. – Это несправедливо, что ты так поступил со мной. Почему именно ты повстречался на моем пути?
Он отпускает холодный смешок.
– Ты думаешь, я специально тебя искал? – Его хватка крепче сжимает мою челюсть. – Я на все готов, лишь бы стереть тебя из моего мозга.
В груди щемит, агония разливается по венам.
– Проблема в том, Сара, что тебя невозможно стереть. И теперь ты часть меня. Часть, которую я не могу уничтожить, как бы ни старался, – он подходит ближе, отчего кровь начинает сочиться сильнее. – И я тоже часть тебя. Даже если ты ее ненавидишь.
Неожиданно для меня он выкручивает мою руку, убирая клинок со своей шеи. Я задыхаюсь, мне становится страшно, что он нападет.
Но вместо этого он падает на колени и раскидывает руки в стороны.
– Я ничто, если я не твой. – Он стискивает зубы, вода скапливается на нижнем веке, пока одинокая слеза не прочерчивает рельеф шрама и не капает на подбородок. – Так сделай это. Убей меня, Сара. Избавь меня от этого постоянного чистилища. От этого мира, в котором я так нуждаюсь в тебе, но ты не моя.
Горло перехватывает, и я едва могу дышать. Его слова просачиваются сквозь трещины в моем непрочном фундаменте и проникают в щели моей души.
– Я умру счастливым, если это принесет тебе покой, – хрипит он. В его тоне проступают сильные эмоции.
Из самых глубин моей груди вырывается стон, эхом разносящийся по залам собора и отзывающийся в ушах насмешкой над моей болью.
Ну, давай же, Сара. Сделай это.
– Назови мне причину, – прошу я вместо того, чтобы вонзить в него клинок. – Одну вескую причину, почему я должна оставить тебя в живых.
Его глаза вспыхивают:
– Потому что я люблю тебя.
Я роняю нож.
Он с громким лязгом падает на землю, но я едва слышу этот звук, потому что в тот момент, когда отпускаю его, Тристан уже тянется ко мне, обнимает, притягивает к себе и запускает в волосы пальцы, овладевая моим ртом, моими губами, моим языком, моей душой.
Я плачу, прижимаясь к нему, ненавидя себя за слабость, но наслаждаясь его прикосновениями, которые так умело успокаивают боль.