ТРИСТАН

Ревность – штука коварная.

Буду лжецом, если скажу, что никогда не испытывал этого чувства, которое проникает в сознание и навевает недобрые мысли. Впервые это случилось в тот день, когда отец не пришел на нашу вечернюю встречу, решив вместо нее встретиться с Майклом и обсудить с ним заседание Тайного совета, которое должно было состояться на следующий день. Несколько часов я просидел на краю обрыва, пытаясь убедить себя, что он появится, хотя в глубине души я прекрасно понимал, что этого не произойдет.

Впрочем, с этой дурной склонностью я справился уже много лет назад, поскольку твердо верил в свое великое предназначение, в то, что в конце концов я добьюсь цели и завладею всем, чем только смогу. Что же касается моего отца… что ж, жизнь становится не такой мучительной, если научиться не замечать боли.

Шрам на лице ноет, и я провожу кончиками пальцев по его неровным краям, пытаясь смириться с отголоском горькой ревности, которая снова вгрызается в мою душу, вызывая эмоции, которых я не испытывал с самого раннего детства.

Увидев, как Клавдий принуждает Сару к близости, я почувствовал, как во мне разгорается ярость, отвращение к тому, что он считает себя достойным произносить ее имя, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к ее коже.

Но видеть ее с моим братом? Ревность – это болезнь, мутирующая в каждой клетке и заражающая каждый орган; проникающая в самые недра и оседающая в костном мозге. Из-за нее я снова чувствую себя потерянным мальчишкой, который живет в тени и наблюдает за тем, как брат держит в руках все, что я хотел бы иметь.

Вот только Майкл скорее убьет Сару, чем позволит опозорить свое имя, отпустив ее на свободу. Поэтому, пока я не устрою переворот и не займу трон, все, на что могу надеяться, – это украденные мгновения в ночной мгле.

На улице темнее обычного, густые облака нависли над городом и скрывают небо от глаз. Я понятия не имею, продолжается ли бал, но сейчас мне все равно. Эдвард уже сказал мне, что мы выполнили намеченное, и здесь, в саду моей матери, никого нет.

Когда за спиной раздается хруст листьев, я запрокидываю голову, пуская кольца дыма в воздух.

– Вообще-то, сегодня ночью нет звезд, ждущих моего поцелуя.

Я улыбаюсь голосу Сары:

– Может быть, они ждали твоего прихода.

С усмешкой она кладет руки на бедра и обходит скамейку. Теперь передо мной нет той женщины в кружевном наряде: ее место заняла простая девушка в черном платье чуть выше щиколотки.

Она всегда ослепительна, но дыхание у меня перехватывает именно в такие моменты.

Улыбаясь, она подходит ближе.

Цветочный аромат ударяет мне в ноздри, когда Сара наклоняется, забирает самокрутку из моего рта, подносит ее к губам и затягивается, пристально глядя на меня.

У меня напрягаются пальцы от желания притянуть ее к себе.

– Что ж… – Она выпрямляется, оглядываясь по сторонам. – Это что-то новенькое.

Я вздергиваю бровь:

– Что именно?

Сара вздыхает, поджав губы:

– Я уже решила, что ты не способен на настоящий разговор. Ты только и делаешь, что задаешь вопрос за вопросом.

Я вытягиваюсь, заключая ее в клетку из своих ног.

– Разве? – Мои руки тянутся к ее бедрам.

Ее глаза наполняются удивлением, когда я хватаю ее и притягиваю к себе. Теперь ее голени упираются в скамейку, а мои сапоги касаются ее лодыжек.

– Ты забыл свое место, – задыхается она.

– Нет, – я вырываю сигарету у нее изо рта, прикасаясь кончиками пальцев к надутым губам. – Я просто определил твое.

Ее дыхание сбивается.

– Однажды ты попросила меня открыть тебе секрет, – продолжаю я. – Ты все еще хочешь его узнать?

С любопытством наблюдая за мной, она садится рядом и наклоняет голову:

– Тут явно какой-то подвох.

Усмехаясь, я прислоняюсь спиной к скамейке.

Из леса доносится треск – ее глаза устремляются к звуку, и Сара начинает мотать головой из стороны в сторону.

– Мне пора, – произносит она.

Я указываю рукой в сторону двери:

– Иди, раз нужно.

Но она не двигается, только смотрит по сторонам.

– Ma petite menteuse, мы оба знаем, что риск тебя возбуждает, – я придвигаюсь ближе. – Я ведь не ошибаюсь?

Она выдыхает.

– Перестань это делать.

– Что делать?

– Это, – огрызается она. – Ты выводишь меня из себя. Не знаю, зачем я вообще сюда пришла. Я лучше выпью галлон отбеливателя, чем всю оставшуюся ночь буду слушать, как ты на все отвечаешь вопросом.

Уголки моих губ подрагивают.

– Тогда спроси меня о чем-нибудь, маленькая лань.

– Прекрати называть меня ласковыми прозвищами, – ворчит она. – Это неуместно.

Я ухмыляюсь, затягиваясь:

– Вот и прекрасно.

Когда она наклоняется, у меня в животе разгорается пламя. Я опускаю глаза на ее грудь, гадая, как выглядят ее соски. Каковы они на ощупь. Жаждут ли они прикосновения моего языка так же сильно, как я мечтаю попробовать их на вкус.

Ее рука перемещается с коленей, поднимается вверх и дотрагивается до моего лица.

Нервы гудят от ощущения ее пальцев на моей коже.

– Откуда у тебя шрам?

Этот вопрос выводит меня из оцепенения так же быстро, как удар молнии, и я, расправив плечи, теряюсь в воспоминаниях.

– Что это? – голос Майкла ползет по моей шее, как паук.

Я застываю в кресле возле камина; пальцы крепко сжимают уголь. Мне остались последние штрихи, и картина будет готова. На ней изображены мы с отцом на краю утеса; его рука обнимает меня за плечи. Сутулясь, я разворачиваюсь и принимаюсь размазывать границы одного из деревьев, стараясь не замечать присутствия брата.

Выдернутая из рук книга оставляет порезы на моих пальцах. Гнев бьется в груди, и я стискиваю зубы, раздувая ноздри.

– Отдай, – шепчу я.

Хмурясь, он разглядывает рисунок, а когда поднимает глаза, то я замечаю в них сильную ненависть, уже готовую вырваться наружу и обвиться вокруг моей шеи, точно петля.

– Как мило, – насмехается он, с такой силой сжимая рисунок, что костяшки его пальцев белеют.

Внутри меня все клокочет от гнева:

– Верни рисунок, Майкл.

Брат вздергивает подбородок:

– Значит, так все и было? Когда он обращал на тебя внимание.

– Майкл, – начинаю я, поднимаясь на ноги. Ярость уже сочится сквозь поры. – Я не шучу. Отдай. Рисунок. Обратно.

– А если нет? Что ты будешь делать, тигренок? – протягивает он прозвище, удлиняя гласные. – Отца здесь нет – он тебя не спасет. Он занят подготовкой к обеду, на котором я буду присутствовать вместе с ним.

Я стискиваю кулаки. Его слова пронзают меня насквозь, добираясь до израненного и покинутого сердца.

– Почему ты вообще еще здесь? – продолжает он, подходя ближе. На его лице застыло надменное выражение.

Спотыкаясь, отхожу в сторону. Жар пламени лижет мне спину, когда я прижимаюсь к камину.

– Ты бесполезный кусок мяса, Тристан. Пустая трата места. Чем скорее ты это поймешь и исчезнешь, тем лучше, – Майкл постукивает себя по подбородку. – Может, тебе стоит убежать? Пойти на охоту с гиенами в Тенистые земли или умереть от голода на равнинах Кампестрии, – он пожимает плечами. – Посмотрим, любит ли тебя отец настолько, чтобы найти и вернуть домой.

Грудь пронзает боль, каждое оскорбление попадает в цель. Потому что это правда: отец уже несколько месяцев не проводил со мной время. С тех пор, как Майклу исполнилось пятнадцать и он начал проявлять интерес к своему титулу.

– Отец разговаривает с тобой лишь потому, что ты родился первым, – шиплю я. – По крайней мере, когда он уделял внимание мне, делал это из любви. Ему нравилось мое общество.

Лицо Майкла каменеет, голос снижается до смертельного шепота:

– Убеждай себя в чем хочешь, брат. Но я-то слышал его слова. Он говорил, что жалеет, что ты вообще появился на свет.

Сердце в груди замирает.

– Ты лжешь.

– Мы все жалеем, – он придвигается ближе. – Ты пятно на нашем имени, Тристан. Вот почему никого не волнует, когда ты исчезаешь на несколько дней. Мы все надеемся, что ты не вернешься, но по какой-то причине ты не понимаешь намеков и продолжаешь возвращаться назад.

Я сглатываю густой комок в горле, разрывая зрительный контакт и пытаясь заткнуть зияющую рану, которая разверзлась в центре моей груди.

– Верни рисунки, Майкл, – шепчу я. Мой голос надламывается на его имени.

– Знаешь что? – Он прищелкивает языком. – А почему бы тебе не пойти… и не забрать их самому?

И бросает этюдник в огонь.

– Нет!

Я бегу к камину, протягиваю руку, но пламя поднимается все выше, потрескивая и пожирая бумагу как топливо. Внутри меня что-то ломается.

Обуреваемый яростью, я разворачиваюсь и бросаюсь на брата. Я на три года младше и гораздо слабее в физическом плане, но все равно сбиваю его с ног, и мы оба падаем на пол.

– Я убью тебя, – рычу я, обхватывая руками его шею.

Черная ярость бушует в каждой частичке меня. Зависть оттого, что он отнял внимание отца, смешивается с горечью, вызванной разрушением единственной значимой для меня вещи. Моих набросков.

Они – это все, что у меня было. Моя компания. Мои единственные друзья.

Он наваливается на меня и отбрасывает в сторону. Я лечу через всю комнату и ударяюсь спиной о деревянный пол. Застонав, переворачиваюсь на спину, зажмурив глаза от боли в позвоночнике. И тут резкая боль пронзает лицо, агония прокатывается сквозь тело, заставляя кричать во все горло.

Что-то жидкое попадает мне в глаз. Я пытаюсь моргать, из-за чего зрение только мутнеет. Кровь стекает по щеке и просачивается сквозь губы, оседая на языке металлическим привкусом и вызывая рвотный рефлекс.

Голова, одурманенная болью, начинает кружиться. Я провожу ладонью по лицу – пальцы тотчас становятся скользкими.

Надо мной нависает размытая фигура Майкла. В его руке зажата кочерга.

– Теперь ты даже не похож на него, – усмехается брат, сплевывая на мое разбитое лицо. – Посмотрим, как теперь он будет любить обезображенного урода.

Майкл уходит, а я сворачиваюсь калачиком. Сознание то пропадает, то возвращается, пока я жду хоть какой-нибудь помощи. Чтобы меня скорее нашли. Обняли. Исцелили. И любили.

Как любят его.

Но никто так и не пришел.

– Тристан.

Голос Сары возвращает меня в настоящее. Я натужно улыбаюсь, хотя грудь болит от воспоминаний.

Она качает головой, убирая руки от моего лица:

– Ты не обязан рассказывать. И я не должна была спрашивать.

Вытянув руки, беру ее ладони в свои и снова поднимаю их к своей челюсти.

– Моему брату никогда не нравилось, что я похож на отца. Вот он и решил это исправить.

Глаза Сары скользят по зазубренной метке.

– Это сделал Майкл?

– Майкл натворил много злодеяний, маленькая лань. Это лишь одно из них.

Что-то мрачное проступает на ее лице; челюсть ее напрягается, а пальцы крепче прижимаются к моей коже.

– Я знаю.

В последний раз я затягиваюсь – бумага уже прогорела до самых пальцев, – после чего бросаю окурок на землю и тушу его подошвой сапога.

Я завожу руку за ее спину, обхватываю ладонью затылок и притягиваю голову к себе, пока нас не разделяют считанные сантиметры. Энергия сплетается между нашими телами и бьет электрическим током в груди, заставляя сердце колотиться в отрывистом ритме, а нервы гудеть. Я наклоняю голову, большим пальцем надавливаю на ее подбородок, заставляя ее идеальные пухлые губы разойтись и прикоснуться к моим.

Меня переполняет напряжение от ощущения близости и одновременной отдаленности: клянусь Богом, я бы отказался от всего на свете, лишь бы она пообещала стать моей.

Дым из моего рта струится прямо ей в губы.

Мой член болезненно твердеет.

От удивления ее глаза распахиваются, но мои пальцы сильнее стискивают ее шею, не позволяя отстраниться. Другой рукой я перехожу к ее горлу, поглаживая его двумя пальцами. Она сглатывает, и дым, который до этого находился в моем теле, теперь вырывается из ее рта.

– Я поцелую тебя.

– Зачем? – шепчет она.

– Потому что, ma petite menteuse, если я этого не сделаю, то умру от желания.

Наши губы сталкиваются. Всего одно прикосновение – одно мгновение – и я уже знаю, что никогда не отпущу ее.