Вот уж не ожидала, что буду пить чай наедине с вдовствующей королевой, а она взяла и послала за мной, будто я какая-то жалкая служанка, только и ждущая ее приглашения. По правде говоря, я не хотела ее видеть, но дядя настоятельно попросил меня пойти, объяснив, как это важно – оставаться в ее добром расположении, пока мы не обрели силу.
Поэтому я спрятала клинки под платье, оделась в самое дорогое дневное платье, велела Шейне затянуть потуже корсет и отправилась за Тимоти по коридору, хватая воздух небольшими глотками.
– Ты знаком с королевой-матерью? – спрашиваю я его.
– Да.
– И?
Тимоти вскидывает бровь:
– Что?
– Во что я ввязываюсь, Тимоти? Она роза или шипы?
– Миледи, она точно не роза, – усмехается он, когда мы подходим к двери. А потом поворачивается ко мне лицом: – Но и вы тоже. Думаю, вы прекрасно справитесь.
Возможно, мне следовало обидеться, но вместо этого в груди поселяется утешение: он прав, я не роза, и мне нравится, что он видит меня такой, какая я есть.
Дверь распахивается. Молодая леди в простом бледно-голубом платье улыбается и отступает в сторону, позволяя нам войти. У меня потеют ладони, отчего розовые кружевные перчатки начинают прилипать к коже, но я вдыхаю настолько глубоко, насколько позволяет корсет, и расправляю плечи, чтобы изобразить уверенность, которой совершенно не чувствую. Мы находимся в ее личных покоях, где я никогда не была, и меня поражает, насколько эта гостиная похожа на мою.
Темно-коричневая мебель прекрасно сочетается с красно-бежевыми обоями. В центре комнаты потрескивает огонь. Перед камином стоят две бордовые софы, а напротив – два коричневых кожаных кресла и небольшой круглый столик, на котором стоит поднос с чаем и белый сервиз с голубыми птицами и золотой каймой.
Однако не это привлекает мое внимание. С той секунды, как вошла в комнату, я сразу почувствовала его. Напряжение, витающее в воздухе, обвивается вокруг моего торса, словно веревка.
Я пытаюсь не смотреть в его сторону, но в итоге сдаюсь, потому что мой самоконтроль исчезает в ту же секунду, как только мне стоит оказаться в одном помещении с ним.
Кулон моего отца тяжелым грузом висит у меня на шее.
Наши глаза встречаются. Тристан смотрит так, словно я животное в цирке, и, хотя он находится в другом конце комнаты, кажется, будто меня выставили напоказ лишь для него. Мое и без того неглубокое дыхание сбивается, когда он переводит взгляд на мое декольте, и я напрягаю бедра, чтобы хоть как-то сдержать вспыхнувший жар.
Тимоти, прочистив горло, дотрагивается до моего локтя – только тогда я выхожу из оцепенения, отвожу взгляд от Тристана и концентрируюсь на женщине.
Королева Гертруда Фааса – это та женщина, которая стояла в стороне, пока ее сын убивал моего отца. Женщина, которая наблюдала за повешением, даже не разобравшись, что заставило его усомниться в их правлении.
Ярость пылает в моем нутре.
Сделав шаг вперед, я опускаюсь в реверанс, устилая землю бледно-розовым подолом платья:
– Ваше величество.
– Подойдите сюда, девушка, – отрезает она. – Встаньте прямо и дайте хорошенько вас рассмотреть.
Ее требовательный, даже жестокий голос режет воздух, как нож.
Я прохожу вперед и останавливаюсь перед ней – глаза ее прищурены, челюсть напряжена, взгляд блуждает по всему моему телу. Это пристальное внимание настолько раздражает, что мне впервые хочется взбунтоваться.
– Значит, вы и есть та девушка, которая хочет выйти замуж за моего сына. – Ее глаза продолжают рассматривать мою фигуру. – Неужели ни одна из ваших фрейлин не знает, как уложить эти буйные кудри?
Грубое оскорбление вызывает негодование, но я быстро беру себя руки: судя по всему, она предпочитает мелкие замечания, а не глубокие уколы.
Я посмеиваюсь.
– С такими кудрями, как у меня, справиться трудно. Фрейлины делают все, что только могут, но с природой, как говорится, не поспоришь. – Я склоняю голову набок. – Возможно, однажды вы сделаете мне прическу и покажете им, как нужно их укладывать.
Она поджимает губы.
– Почему вы достойны короны, мисс Битро? – спрашивает Гертруда с улыбкой на устах.
Не дожидаясь ее приглашения, я сажусь рядом с ней на диван.
– Пожалуйста, чувствуйте себя как дома, – добавляет она.
Я так широко улыбаюсь, что щеки начинают болеть:
– Благодарю вас.
– Расскажите мне. – Она кивает одной из фрейлин. – Вы происходите из знатного рода?
– Мой отец был герцогом.
Та же девушка, что открыла мне дверь, наливает чай в изящную фарфоровую чашку и возвращается на свое место возле дальней стены.
– И чем он сейчас занимается? – продолжает королева-мать.
Дыра в сердце расползается все шире.
– Гниет в земле, к сожалению.
Резкий смех привлекает мое внимание – от этого звука мне становится не по себе. Повернув голову, я смотрю на Тристана, прислонившегося к двери. Его ноги в черных сапогах скрещены в лодыжках. Я не знаю, почему он до сих пор здесь, но, как ни странно, его присутствие меня успокаивает. Как будто он стоит у меня за спиной, а не у нее.
– Значит, он мертв? – спрашивает королева.
Я обращаю на нее взор, и бабочки в животе вмиг рассеиваются.
– Все верно, – подтверждаю я, хотя от этого разговора по моим венам прокатывается волна гнева.
Она его не помнит. Она знает мое имя, знает, откуда я, но ни о чем и не подозревает.
Жизнь не раз била меня по лицу, открывая глаза на реалии, но сейчас я впервые понимаю, что один и тот же опыт оставляет разный отпечаток на наших судьбах.
Убийство моего отца изменило всю мою жизнь. А для нее это был просто очередной день.
Клянусь прямо здесь и сейчас, что никогда не стану принимать смерть как должное; что даже если жизнь человека закончится, я буду молиться за него и за тех, кто его любил. Каждый заслуживает, чтобы его помнили, даже если единственное, о чем получается думать, – это о его душе, горящей в аду.
– Хм, жаль. – Она берет чашку, долго вертит ложку в чае, прежде чем звонко стукнуть ею о край. – Оба моих мальчика тоже потеряли отца, – королева-мать качает головой. – Но, конечно, вам это известно.
Я киваю, сцепив пальцы на коленях.
– Для нас это тоже было ударом – услышать о кончине короля Майкла.
– Мы все еще скорбим, – вздыхает она.
– Да, – вклинивается Тристан. – Очень трагично. Если хочешь снова зациклиться на своем муже, мама, то, конечно, давай продолжим наш разговор.
Сердце замирает от звука его голоса. Пока я на них смотрю, во мне неуклонно растет любопытство. Он говорит с ней так отстраненно, как будто ему неприятен даже ее вид. И это очень разнится с информацией, которую я слышала все эти годы.
Я всегда думала, что семья Фааса – это сплоченная единица, преданная друг другу до самого горького конца. И хотя я знала, что король и его брат не ладят друг с другом, никогда не думала, что это распространяется и на вдовствующую королеву.
Впрочем, это не имеет значения, ибо для завершения правления Фааса я должна уничтожить их всех.
– Тристан, я тебя не задерживаю, – продолжает его мать.
Я улыбаюсь, глядя на принца:
– Да, в вашем присутствии нет необходимости.
С ухмылкой он отходит от стены и идет в нашу сторону. Как это всегда и бывает, Тристан одет во все черное; пиджак скрывает татуировки, которыми мне так хочется полюбоваться – пусть я и убеждаю себя, что это лишь из интереса к искусству.
– Как я могу уйти в такой интересный момент? – спрашивает он, опускаясь рядом со мной на диван. – Я бы предпочел остаться.
– Пожалуйста, не нужно, – произношу я с ноткой неуверенности.
Он цыкает – этот звук проносится по воздуху и оседает на коже, словно прикосновение. Его ноги широко раздвигаются, он перекидывает руку через спинку дивана, кончики его пальцев танцуют в опасной близости от моего плеча.
Напряженная, я отодвигаюсь, чтобы ни одна частичка моего тела до него не дотронулась.
Тристан мешает мне концентрироваться – хотя, возможно, это и есть его цель. Я убеждена, что ему нравится смотреть, как я нервничаю.
Как раздражаюсь.
– Скажите мне, мисс Битро, – продолжает вдовствующая королева. – Как у леди без отца получается так хорошо держаться в вежливом обществе?
В груди все трепещет от ее слов, но я стараюсь не реагировать:
– Точно так же, как и у овдовевшей королевы. С тяжелым сердцем и чувством собственного достоинства.
– Хм. – Ее взгляд гуляет по моему телу, а потом снова возвращается к глазам. – Обязанности королевы намного выше, чем обязанности осиротевшего ребенка.
Желание задушить ее становится настолько сильным, что мне приходится сцепить пальцы на коленях.
– Тогда я с нетерпением жду, когда стану королевой, – я приглаживаю ладонями платье. – А вам нравится ваша жизнь?
Королева-мать наклоняет голову набок, не понимая вопроса.
Я смеюсь.
– О, мне просто любопытно узнать, нравится ли вам отсутствие обязанностей. Я уверена, что вы рады доживать свои дни в доме в глуши, не имея никаких дел.
Она напрягается, глаза ее сужаются.
– Наверное, вам там гораздо спокойнее, – продолжаю я. – Может быть, когда я выйду замуж за вашего сына, мы вас навестим, и я смогу развеять ваши сомнения и показать, насколько укрепился тот фундамент, который вы пытались построить.
Она опускает чашку, проливая немного чая, а потом поворачивается к своей фрейлине, которая сидит в углу комнаты.
И вдруг я чувствую нежное прикосновение к своему затылку. По позвоночнику пробегает холод, и я всасываю воздух, охваченная возбуждением.
Тристан ласкает пальцами мою кожу, вызывая мурашки по всему телу. Страх быть замеченной смешивается с волнением, но вместо того, чтобы отстраниться, я прижимаюсь к нему, чувствуя, как разгоняется пульс и разливается жар.
Я не осмеливаюсь посмотреть в его сторону, но знаю, что он наблюдает.
И вроде бы я не должна получать удовольствие, но почему-то именно это и происходит.