В гардеробной на Твайлу с пола взирали бежевые лодочки.

Те самые «практичные» бежевые лодочки, которые на самом деле не были практичными, потому что они жали, хоть с ремешком, хоть без.

«Ты же на свадьбу идешь, Твайла, – как бы говорили они ей. – На свадьбы полагается надевать каблуки. На свадьбы и на похороны. Все это знают».

Она закрыла дверь гардеробной и посмотрелась на себя в ростовое зеркало: на ней были только самые удобные бабкины трусы и самый неудобный лифчик. В ответ на нее посмотрела женщина пятидесяти трех лет, в менопаузе, во всем блеске своей неидеальности. Эта женщина – больше чем сумма ее ошибок, так ведь? У нее были знания и мудрость, которые приходят только с возрастом и опытом. Ее тело – родившее троих детей, спасавшее жизни в Танрии и каждый день хранившее ее душу – чего-то да стоило, особенно если подумать, что она была на волосок от того, чтобы расстаться с ним.

Твайла повернулась боком, стянула резинку трусов и попыталась разглядеть цветистый синяк, занимающий изрядную площадь на правом бедре и ягодице. Он был страшный, но напоминал, что она жива.

А жизнь слишком коротка, чтобы носить туфли, которые пытаются тебя убить.

Твайла открыла дверь гардеробной, сердито посмотрела на лодочки и сказала:

– Проваливайте в Старый ад!

Вместо этого она выудила балетки, надела простое голубое платье-футляр, которое казалось ее дочери до странного привлекательным, и накинула сверху красивый расшитый кардиган. Подкрасила губы оттеночным бальзамом, пару раз взмахнула тушью и решила, что этот простой стиль придает ей элегантности и изящества.

– Выглядишь отлично, Твайла, – сказала она себе от всего сердца.

Она закалывала волосы блестящей заколкой, когда Фрэнк предупредительно постучал в дверь и сам вошел.

– Солнышко, я тут, – окликнул он ее.

– Почти готова! – Она сунула в шелковый клатч, который считался у нее сумкой на выход, любимую нюдовую помаду и мятные конфетки и пошла в гостиную к Фрэнку. Увидела его и замерла.

– Ты подстригся!

– И тебе добрый день.

– Добрый день, но боже мой!

Фрэнк смущенно уставился на свои начищенные туфли и неуверенно усмехнулся, а Твайла устроила целое представление, разглядывая его новую стрижку со всех сторон. После развода он отпустил волосы, и Твайла тогда украдкой решила, что это отдает кризисом среднего возраста. Но он сохранял эту длину уже двенадцать лет, потому-то его новый внешний вид потряс Твайлу. Это все еще был тот же самый Фрэнк, но она словно увидела его впервые.

– Зачем ты это сделал?

– Лиз Бримсби заявилась вчера, я и пяти минут дома не пробыл. И я пришел к выводу, что многим дамам, с которыми я встречался все эти годы, мои волосы нравились больше, чем я сам.

– Так ты решил проверить, получится ли отодрать ракушки с помощью стрижки?

– Получилось.

– Да ладно!

– Она недавно заглядывала с булочками с корицей. Видимо, намекала, что надо пригласить ее на свадьбу, но один взгляд на волосы – и она положила булочки и распрощалась.

Твайла испытывала и злость, и какое-то непонятное облегчение.

– Как низко! Бедняга Фрэнк, очень неприятно, когда в тебе видят лишь объект.

– А, да какая разница, что она там думает. Вот ты что думаешь?

Она пристально рассмотрела его и его новую прическу. Он надел свой парадный костюм – тот самый, который выбирал вместе с ней пять лет назад, когда их пригласили на три разные свадьбы одним и тем же летом, а в старый он уже не влезал. Тогда ей показалось, что лучше сочетать темно-серый пиджак и брюки с белой или светло-серой рубашкой, и он купил именно такие, белые и светло-серые, но заодно взял одну в тон костюму. Теперь он стоял перед ней во всем темно-сером с ног до головы, и только галстук – тонкие серые полоски на угольно-черном фоне – добавлял разнообразия этому ансамблю. Она пригладила ему лацканы (которые были в полном порядке) и совершенно честно сказала:

– Фрэнклин Тимоти Эллис, выглядите отлично, сэр!

– Что еще ты можешь сказать, ты же моя лучшая подруга.

– И все равно я права.

– Как всегда.

Он предложил ей руку, и они вместе пешком отправились в храм, который располагался всего в четырех кварталах, а погода была приятная. Больше всего Твайлу радовало, что не нужно семенить, потому что на ней были туфли, не предназначенные для пыток.

– Не спросишь, как ты выглядишь? – сказал Фрэнк.

– Я знаю, как выгляжу: на пятьдесят три, но не слишком скверно.

– Ты прекрасна.

Твайла знала, что выглядит достаточно пристойно, но могла сосчитать по пальцам одной руки, когда ее называли прекрасной. «Невидимая» было бы точнее. Однако Фрэнк за все время их знакомства ни разу не вешал ей лапшу на уши, так что это не просто вежливость, а искренность, и она радостно зарделась.

– Спасибо, – сказала она.

– За правду не благодарят. Как спина?

– Страшно и немножко побаливает. Но ничего, аспирин и шампанское справятся. Как думаешь, может, получится утянуть Магуайр в сторонку и рассказать, что мы нашли?

– Не стоит. Если она получила мою записку и захочет нас расспросить – ладно. Но если нет, давай устроим выходной. У меня их не было с… – Он неопределенно взмахнул рукой, но Твайла поняла, что имеется в виду.

– Как ты без сам-знаешь-кого?

– Ощущение такое, будто у меня отрезали жизненно важный орган и оставили в Танрии, но во всем остальном порядок. – Фрэнк погладил ее по руке на своем локте.

– Эх, Фрэнк…

– Не переживай. Сон в собственной кровати более чем стоит того.

Когда они вошли в храм, Твайла удивилась, увидев, что церемония проводится у алтаря Привратника. Любой бог, даже из младших, мог стать свидетелем бракосочетания, но мало кому нравилось, что их союз благословит один из богов смерти. Твайла не имела представления, кто божественный родитель Харта Ральстона, но тот спас своего ребенка от всех восставших душ Танрии, а значит, он буквально родственник смерти.

«Непросто ему», – подумала она. Но вообще-то Харт, здоровающийся с гостями со стороны Мёрси, выглядел счастливым как никогда. Его было трудно не заметить – он минимум на голову возвышался над каждым из присутствующих. У алтаря Привратника стоял отец Мёрси Рой Бердсолл, беседуя с ключницами и хранителями даров: у Харта это были Альма Магуайр и Дакерс, а у Мёрси – ее родные, Лилиан и Зедди. Зедди держал накрытое блюдо для торта, Дакерс – прямоугольный сверток из коричневой бумаги, перевязанный бечевкой. Он нервничал, и Твайла задумалась, переживает он за свадьбу, за свою запутанную жизнь или сразу за все. Она поймала его взгляд и ободряюще улыбнулась. Он тайком показал ей большие пальцы в ответ.

– Твайла! Фрэнк! – шепотом окликнула их, заприметив, Анита Баннекер, и замахала, приглашая сесть рядом с ней и Уэйдом. Она прекрасно выглядела с убранными в пучок черными волосами и с идеально красными губами. Из всех, кого знала Твайла, только Аните по-настоящему шла красная помада.

– Выглядишь божественно. Вы сегодня отдыхаете от детей? – спросила Твайла, усевшись вместе с Фрэнком на места, которые невестка придержала для них.

Анита радовалась, не скрываясь:

– Нашли няню.

Твайла похлопала ее по колену:

– Умница.

Нишу Привратника заполнил негромкий гул радостных голосов – аккомпанемент тех редких случаев в жизни, когда люди собираются вместе, чтобы искренне порадоваться. Длинный кусок мрамора, служащий алтарем Привратника в нише, был убран вазами с цветами и таким множеством зажженных свечей, что напоминал торт в честь дня рождения Дедушки Кости. Огоньки отражались от мозаики за алтарем – огромным изображением двуликого бога смерти, одно лицо которого смотрело внутрь, а другое наружу. Поразмыслив, Твайла пришла к выводу, что Привратник отлично подходит для свадьбы: это ведь бог дверей и новых начинаний.

– Будьте добры, займите места: мы готовы начать, – возвестила храмовая жрица.

Твайла обрадовалась, что церемонию ведет жрица Асебедо. Раньше она работала учительницей, так что разбиралась, как провести свадьбу безукоризненно.

Мёрси подошла к алтарю, Рой поцеловал ее в щеку, а потом по-медвежьи обнял Харта Ральстона. Рой был мужчиной немаленьким, но шерифу пришлось наклониться, чтобы обнять в ответ.

– Боже мой, какой же высокий, – шепотом восхитилась Анита.

Все участники заняли свои места у алтаря: Лилиан и Зедди встали со стороны Мёрси лицом к невесте и жениху, Магуайр и Дакерс – лицом к алтарю со стороны Ральстона. Рой Бердсолл уместился в центре – единственный живой родитель, если не считать божественного отца жениха. Харт Ральстон – высоченный, светловолосый, прекрасный в темно-синем костюме-тройке, стоял слева от Роя, а Мёрси – справа, нервно поправляя новые массивные очки в черепаховой оправе. Она была как лучик солнца в лимонно-желтом платье, которое так шло ее сочной фигуре, оливковой коже и каштановым кудрям. Твайла сентиментально схватилась за сентиментальное сердце, заметив, что платочек у жениха желтый, а галстук – темно-синий с желтым узором из «огурцов», чтобы сочетаться с солнечным платьем невесты. И тут Твайла заметила, как они смотрят друг на друга – так отвратительно, идеально влюбленно, и еще сильнее прижала руку к ноющей груди.

Боги, свадьбы – просто чудо!

Жрица Асебедо пригласила Роя начать с ритуала ключей родителей.

Каждому ребенку при рождении давали ключ – напоминание о том, что их всегда ждут как родных в Доме Неведомого в Пустоте за Небесами. При смерти Дедушка Кость освободит душу от тела. Души отправятся по Мертвому Морю, и Привратник откроет дверь и поприветствует их. Когда человек умирал, семья оставляла его ключ на семейном алтаре, чтобы напомнить тем, кто любил его сильнее всех, о хорошей жизни, которую они провели вместе. Так что этот ключ символизировал смерть, которая дарует всем жизнь.

Жрица передала Рою церемониальный поднос, накрытый бархатом, с тремя ключами: родильные ключи матерей жениха и невесты – они уже уплыли по Мертвому Морю, – и самого Роя Бердсолла. Рядом стояло блюдечко с соленой водой. Рой протянул поднос сперва Мёрси, которая окунула пальцы в соленую воду и коснулась каждого ключа.

– Из воды мы пришли, в воду и вернемся, – повторил вслед за жрицей Рой те же самые слова, которые Твайла произносила на свадьбах Дага-младшего и Уэйда. – Мертвое Море напоминает моей дочери о том, что жизнь бесценна, и моя дочь в ответ чествует тех, кто даровал ей эту жизнь.

Так как со стороны жениха родителей не было, Рой занял их место и протянул поднос Харту Ральстону, произнося те же самые слова, и Харт коснулся ключей, окунув пальцы в соленую воду. Он поднял взгляд на словах «мой сын», глаза его блестели, и слезные железы самой Твайлы тоже ударно заработали. Она всхлипнула, открыла сумочку и обнаружила с чувством глубокого сопливого ужаса, что забыла взять платок.

Словно по волшебству перед ее глазами возник квадратик чистой, отглаженной ткани.

«Спасибо», – одними губами сказала она Фрэнку. Тот понимающе подмигнул и вернулся к церемонии.

Рой занял почетное место в первом ряду, а жрица пригласила одарить Привратника. Первым шагнул вперед Зедди Бердсолл и передал Мёрси блюдо для торта, которое она поставила на алтарь.

– Какое подношение делает невеста, чтобы поблагодарить Привратника за благословение этого союза? – спросила жрица Асебедо.

Мёрси сняла крышку с блюда – под ней оказался изумительный десерт с безупречной белой глазурью.

– Кокосовый торт, испеченный моим братом, Зедди Бердсоллом.

Ответ предназначался Привратнику, но сказано было Харту. Твайла ощутила, что в кокосовом торте кроется какая-то личная шутка, потому что Харт Ральстон закусил щеку, пытаясь не рассмеяться, когда Мёрси вернулась на свое место рядом со жрицей.

Дакерс, хранитель даров жениха, передал другу коричневый прямоугольник и облегченно вздохнул, успешно исполнив свой главный долг. Ральстон положил тот на алтарь и развернул – это оказалась стопка разноцветной бумаги.

– Какое подношение делает жених, чтобы поблагодарить Привратника за благословение этого союза? – спросила его жрица.

– Все выпуски комиксов «Старые Боги», которые я смог найти.

В отличие от Мёрси, Харт обращался к мозаике двуликого Привратника на стене за алтарем. Он прокашлялся, едва сдерживая слезы. Того Харта Ральстона, с которым Твайла работала почти семь лет до того, как он стал шерифом, нельзя было назвать чувствительным, эмоциональным – но она всегда подозревала, что в нем что-то есть, и теперь видела воочию, что именно.

Она как можно тише высморкалась в носовой платок Фрэнка. Он ласково подтолкнул ее, будто бы шутя: «Ну ты и нюня, Твайла Баннекер».

Харт вернулся на свое место слева от жрицы. Мёрси улыбнулась ему, показав ямочки на щеках. Она, очевидно, знала, почему он поднес Привратнику стопку комиксов, а не еду – традиционный дар богам.

Жрица Асебедо вновь обратилась к гостям.

– В те дни, когда Новые Боги еще не одолели тех, кто был до них, Старые Боги покупали преданность человека страхом: страхом войны, страхом горя, страхом боли, страхом одиночества. Эти проклятые дары и теперь с нами. Зная, что жизнь непроста, те, кто решают сочетаться браком, должны понимать и принимать трудности, которые следуют за решением разделить жизнь с другим человеком. Поэтому Мёрси и Харт сейчас принесут друг другу брачные клятвы. Мёрси, будь добра, возьми Харта за руки и повторяй за мной.

Мёрси протянула руки перед жрицей, и Харт вложил в ее ладони свои длинные пальцы.

– Харт, – повторила она твердо и уверенно, – обещаю пройти эту жизнь бок о бок с тобой. Я поддержу в трудные моменты. Твои надежды, мечты и желания станут моими. Я буду добра к тебе в малом и в большом. Я буду рядом во тьме ночи. И я буду радоваться, пока рядом ты.

– Харт, будь добр, возьми Мёрси за руки и повторяй за мной, – попросила жрица. Пара переменила положение рук, так что теперь Харт держал ладони Мёрси в своих.

– Мёрси, – тихо повторил он вслед за жрицей, будто у алтаря не было никого, кроме женщины напротив, – обещаю пройти эту жизнь бок о бок с тобой. Я поддержу в трудные моменты. Твои надежды, мечты и желания станут моими. Я буду добр к тебе в малом и в большом. Я буду рядом во тьме ночи. И я буду радоваться, пока рядом ты.

У Твайлы это была любимая часть свадьбы – когда клятвы произнесены и двоих, отдавших жизни друг другу, охватывает восхитительная легкость и счастье. Пальцы Мёрси обхватили ладони Харта, тот в ответ сжал ее руки: вдвоем они стали больше, чем по отдельности.

– Теперь обменяемся родильными ключами, – возвестила жрица Асебедо.

Сестра Мёрси Лилиан передала ей ключ на серебряной цепочке. Мёрси обеими руками прижала его к груди, глядя жениху в глаза, и повторила за жрицей:

– Я, Мёрси Элизабет Бердсолл, вверяю тебе, Хартли Джеймс Ральстон, свою жизнь и все, что я вложила в нее. Я отдаю тебе свои радости и печали, взлеты и падения, мудрость и глупость. Принимаешь ли ты меня целиком?

– Я принимаю тебя целиком, отныне и навсегда, – ответил без подсказки Харт Ральстон, тихо и хрипло.

Он склонился, чтобы Мёрси надела ему на шею цепочку с ключом. К счастью, она сама была высока, к тому же обута в самые очаровательные бело-желтые туфли, какие Твайле только доводилось видеть в жизни, а не на страницах модного журнала. Когда Харт выпрямился, родильный ключ Мёрси лег ему над сердцем. Мёрси счастливо всхлипнула, коснулась ключа кончиками пальцев, и ее жених скупо улыбнулся.

– Повторяйте за мной, – велела жрица Асебедо Харту, когда Альма Магуайр передала ему его собственный родильный ключ на цепочке.

– Я, Хартли Джеймс Ральстон, вверяю тебе, Мёрси Элизабет Бердсолл, свою жизнь, – торжественно начал жених, борясь со слезами столь же яростно, как раньше боролся с восставшими мертвецами.

Именно в этот драматический миг малышка-племяшка Мёрси улизнула от своего отца в переднем ряду, бросилась к жениху, как вольный эквимар, и уцепилась за левую ногу Харта Ральстона.

– Дэнни! – зашипела на своего рыжего мужа, покрасневшего как свекла, Лилиан.

– Прости! – шепнул он в ответ, бросаясь за беглянкой, которая возмущенно запищала, когда Дэнни попытался оторвать ее от ноги жениха.

– Эмма Джейн, – по-матерински устало вздохнула Лилиан, присоединяясь.

– Вверх! – завопила малышка, и слог полетел под купол храма, к окну, которое символизировало Неведомого. – Вверх! Вверх!

– Ну, иди сюда, Эмма Джейн Попка-Кнопка. – Харт Ральстон уступил детским требованиям и поднял ее на руки. Она похлопала его по щекам и победно заулыбалась, и, учитывая, как он улыбнулся ей в ответ, Твайла решила: он нисколько не возражает. Она в жизни бы не подумала, что ему нравятся дети, но в день своей свадьбы он оказался полон сюрпризов.

Харт посмотрел на Мёрси и пожал плечами. Она рассмеялась и пожала плечами в ответ. Церемония продолжилась, только жених держал на руках маленького ребенка, повторяя за жрецом и следя, чтобы малышка не дотянулась до ключа.

– Я, Хартли Джеймс Ральстон, вверяю тебе, Мёрси Элизабет Бердсолл, свою жизнь и все, что я вложил в нее.

Он улыбался, произнося эти слова, и Твайла подумала, что так даже милее – уж всяко лучше, чем залить соплями весь алтарь. Она вот залила весь платок Фрэнка.

– Я отдаю тебе свои радости и печали, взлеты и падения, мудрость и глупость. Принимаешь ли ты меня целиком?

– Я принимаю тебя целиком, отныне и навсегда, – ответила Мёрси, блаженно улыбаясь ему, когда он одной рукой надел ей на шею цепочку с ключом.

Снова вступила жрица.

– Вы поднесли дары Привратнику в благодарность за благословение вашего брака. Вы принесли брачные клятвы друг другу. Каждый из вас вверил другому свою жизнь и принял жизнь другого, обменявшись ключами. Перед Привратником и каждым из собравшихся сегодня здесь, чтобы отпраздновать ваш союз, я объявляю вас мужем и женой в глазах богов и закона. Можете скрепить союз поцелуем.

Харт склонился, чтобы деликатно чмокнуть Мёрси в губы, стараясь не уронить ребенка.

– Нет. Не-а. Давай еще раз. – Мёрси отобрала у Харта Эмму Джейн и отдала ребенка сестре. Притянула жениха за лацканы пиджака к себе и поцеловала – куда более впечатляющая печать на браке, вызвавшая одобрительные аплодисменты и вой со стороны гостей. Когда поцелуй закончился, Харт порозовел, как Мэри Джорджина, и заметно взбудоражился, а Мёрси рассмеялась счастливо и пьяно.

Жрица соединила их руки и повернула лицом к гостям.

– Поприветствуйте новобрачных!

– Храни вас Невеста Удачи! – закричала толпа.

– Гребаная красотища, – всхлипнули басом позади Твайлы.

Она обернулась и увидела бывшего нимкилима по Танрии, кролика-грубияна по имени Бассарей, хлюпающего в красный платок.

– Ну красотища же гребаная, а? – спросил он у Горацио, с иголочки одетого филина, который разносил почту по Итернити, пока оба нимкилима не устроились на работу в «Похоронных делах Мёрси». Оба теперь развозили покойников по всей Федерации Островов Кадмус.

– Басси, держи себя в руках, – велел Горацио. – Я специально заказал этот жилет по такому случаю, а ты его весь залил.

– Пошел ты, – всхлипнул кролик.

Филин утешительно похлопал его по плечу:

– Ну все, все, дурачок ты сопливый.

В Итернити все свадьбы отмечали в ратуше, и Харт Ральстон с Мёрси Бердсолл не стали исключением. В отличие от любой другой свадьбы в ратуше Итернити, эту обслуживала «Прозерпина», так что Твайла в жизни не видела такого элегантного шведского стола, как и трехъярусного шоколадного свадебного торта (авторства Зедди Бердсолла), и трех пирогов с голубикой (также авторства Зедди Бердсолла), художественно расставленных на подставках разной высоты.

– Я больше полувека жила на свете, даже не приближаясь к самому пафосному ресторану на острове, а теперь второй раз за месяц обнаруживаю себя посреди «Прозерпины». Как я до этого дошла? – сказала Твайла невестке, пока музыканты настраивали инструменты. За круглым столом с желтой скатертью они остались вдвоем. Остальные бродили по залу или охотились на десерт.

– Когда познакомишь с этим своим новым мужчиной? Я удивилась, что ты не пришла на свадьбу с ним.

Твайла попыталась представить Пероу на металлическом складном стуле в зале ратуши, в твиде, потягивающего бренди. Она даже радовалась: не нужно переживать, не скучает ли он здесь. Хорошо бы Гермия доставила ему записку: незачем ему волноваться, что они с Фрэнком не вернулись вчера в лагерь.

– У нас с Пероу было всего-то одно настоящее свидание. Определенно, еще рановато приглашать его с собой на свадьбы.

– Ты пришла с Фрэнком – то есть его на свадьбы приглашать можно? Или это он тебя пригласил? – Анита потягивала вино, глаза у нее блестели лукаво и нетрезво.

– Пфф. Ты же знаешь, все не так.

– Неужели ни капельку, ни капелюшечку не любопытно?

– Насчет Фрэнка? Нет. – Она ответила уверенно и машинально, как отвечала за эти годы уже не один десяток раз, но потом вспомнила, какое у него было лицо в той пещере, когда он испугался, что она ранена или даже похуже. Вспомнила, как он касался ее обнаженной кожи в лазарете.

«Хватит!» – одернула она себя.

– Даже когда он в этом костюме? – не отступала Анита.

– Не-а.

– Ему идет этот костюм.

– Всем мужчинам идут костюмы.

Твайла огляделась и увидела, как Фрэнк беседует с Дакерсом и Зедди у двойных дверей, открытых, чтобы впустить свежий вечерний воздух.

Ему шел этот костюм.

– Ему очень идет, – сказала Анита.

Подошел Уэйд с третьим куском шоколадного торта.

– Кому, мне?

– Да, тебе.

Анита поцеловала его в щеку, оставив отпечаток красной помады, и у Твайлы отлегло на сердце при виде их счастья и любви. Она часто беспокоилась, что Уэйд обращает слишком мало внимания на нужды окружающих и не сможет стать хорошим мужем, но может, она думала о нем слишком плохо. Было что-то в этой сценке из их семейной жизни, позволявшее надеяться: все у них с Анитой будет хорошо. Этому, вероятно, способствовало еще и то, что ее второй ребенок в самом деле отлично смотрелся в костюме.

– Привет-привет! – заорал вокалист группы, перекрывая шум. Несколько гостей застучали ложечками по бокалам, чтобы помочь ему привлечь внимание. – Пора новобрачным станцевать свой первый танец. Давайте поаплодируем Харту и Мёрси!

Под громовые аплодисменты и одобрительные крики Мёрси и Харт вышли в центр зала. Мёрси переобулась из тех восхитительных туфель в красные высокие кеды, а Харт снял пиджак и закатал рукава, оставив жилет и галстук.

– Кстати о мужчинах, которым идут костюмы, – сказала Твайла Аните.

– Мам! – возмутился Уэйд.

Анита похлопала его по руке.

– Милый, у твоей мамы есть глаза и пульс.

Группа начала играть неожиданно быструю для первого танца музыку, но когда Харт Ральстон с женой идеально исполнили пару движений и поворотов, Твайла поняла, почему исполняли именно эту композицию. Обычно пары выбирали безопасный вариант: потоптаться по кругу, но городская похоронщица и ее двухметровый муж-шериф решили показать Итернити, как надо танцевать на свадьбе.

– Ты посмотри, как танцуют! – охнула Анита.

– Хочешь потанцевать? Пошли! – Уэйд протянул ей руку, когда первый танец закончился. Анита с готовностью согласилась, и они присоединились к другим парам в центре зала.

Твайла бросила взгляд на двери, но там никого уже не было. Она заметила Дакерса и Зедди, танцующих рядом с Альмой и Дианой, но Фрэнка нигде не увидела.

Она сделала круг по залу, останавливаясь поболтать с друзьями и соседями, станцевала один танец с Уэйдом, но прошло полчаса, Фрэнка она так и не нашла и вышла поискать его наружу, прихватив из бара две бутылки пива. Фрэнк был в парке за ратушей – он любовался звездами. Пиджак он снял и закинул за плечо. Твайла тихонько подошла и предложила ему пиво. Он взял, они чокнулись горлышками бутылок.

– Ты чего тут? – спросила она.

– Дышу воздухом.

– Все в порядке?

– Ага.

Твайла почувствовала, что стучится в дверь под именем «Кора» во внутреннем доме Фрэнка, которую он не был готов открыть даже для нее. Она решила не дергать метафорическую ручку, но тут Фрэнк удивил ее, признавшись:

– Не, вру. Не в порядке я. Вышел подумать обо всяких неприятных вещах.

– Например?

– Например, что я просрал собственный брак и до сих пор не понимаю, каким образом.

С этими словами Фрэнк распахнул ту дверь, и Твайла молча замялась на пороге, пытаясь понять, пригласят ее или нет.

Он пригласил.

– Когда женился, я точно знал две вещи: я люблю Кору и я не собираюсь вести себя так, как вел себя с мамой отец. Он был ничтожеством. Даже хуже. В жизни ни крошки не принес в семью, ни единого медяка, ни капли любви. Видимо, не считал, что обязан заботиться о ком-нибудь, кроме себя. Все легло на маму, а вдобавок к тому этот мудак пропивал все деньги, которые она не успевала спрятать. Я решил, что если семья – это вот так, то мне такого не надо. Но потом встретил Кору и моментально передумал. Тогда мы были счастливы, честное слово, пусть даже ее семья никогда не считала, что я достоин ее.

– Если так, они ошибались.

– Я работал в стойлах на ранчо ее отца. Определенно я не был ее достоин. Мы думали, нам обоим нужно убраться подальше от родителей. Я думал, так будет… ну, лучше. Думал, мы отлично заживем. Маршалам платят более чем достаточно, на семью хватало. Но время шло, Кора становилась все недовольнее, а я не понимал почему. Я делал все что мог. Знаю, я много пропадал на работе, но когда был дома, каждую секунду проводил с детьми, старался убирать за собой, делал всякие дела. Пытался облегчить ей жизнь, но ей, видимо, не то было нужно.

– Мне кажется, ей был нужен ты.

Он горько усмехнулся.

– Надо же.

– Ты не виноват, и Кора тоже. Иногда просто не складывается.

– Знаю, и не виню Кору. Но боги, как я скучаю по детям. Двенадцать лет, а на сердце все та же сраная дыра.

Фрэнк впустил Твайлу в самую потаенную комнату, полную горя и сожалений, и эти чувства прожигали дыру на сердце у нее самой.

– Посмотри-ка на меня и пойми вот что. – Она подождала, пока он не встретился с ней взглядом. В глазах у него отражался мягкий свет фонарей по Главной улице. – Ты отличный папа. Даже когда приходится жить далеко, ты поддерживаешь Лю и Энни в самом главном, и они это понимают. Поэтому они приезжают каждое лето, даже теперь, когда выросли. Они любят тебя не меньше, чем ты их.

На его щеке блеснула мокрая дорожка. Твайла уже второй раз за два дня видела, как он плачет. В последнее время все шло двойками: ужины, свидания, свадьбы, слезы лучшего друга.

Он вытер глаза рукавом.

– Прости. Это все свадьбы.

– Не за что извиняться.

– Не знаю, что бы без тебя делал. Правда, – совсем тихо, словно в ползвука сказал он.

– Это взаимно. – Твайла смахнула ему слезу. – Я бы предложила тебе твой же платок, но он весь в моих соплях.

Фрэнк засмеялся сквозь слезы.

– Я постираю и верну, – пообещала она.

Он обнял ее, прижав к боку.

– Да, я знаю. Историю с платками мы уже проходили.

– Что за история с платками?

– Ты вечно рыдаешь на свадьбах, вечно, и никогда не берешь с собой платок, нюня. – Он встряхнул ее и отпустил.

– Не знаю, почему я так расклеиваюсь на свадьбах. Наверное, из-за перспектив. Это же новое начало. Столько надежд.

Она любовалась звездами, стоя рядом с другом, и радовалась, что смотрит в небо, а не на Фрэнка – Фрэнка, который читал ее как открытую книгу, – ведь теперь они стояли у одной из ее собственных закрытых дверей.

– На свадьбу Хоуп принесу простыню вместо платка.

– Не знаю, плакать тут или смеяться.

– Непросто, да? Вся эта история с Хоуп.

Теперь стучался он.

– Да.

– Хочешь поговорить?

– Не особенно.

– Ладно.

Твайла, которая и так расчувствовалась из-за свадьбы, совсем расклеилась от благодарности другу, который знал, когда лучше отступиться.

– Можно спросить кое-что? – сказал Фрэнк, обращаясь к звездам над головой.

– Конечно.

– Почему Вандерлинден?

Твайла не знала, какого вопроса ожидала, но точно не этого. Сам воздух, казалось, стал иным. Каждый вдох, каждый шорох одежды, движение пальца Фрэнка по запотевшей бутылке пива зазвенели между ними. Вопрос был простой, но Твайла ощущала, каким важным будет ответ, и ее бесило, что Фрэнку интересна такая мелочь. Потому что с чего бы ему об этом беспокоиться, если его список подружек со времен развода никогда не беспокоил ее. Почему его так заботит, что она наконец-то заново обрела личную жизнь, если сам Фрэнк со времен развода вовсе не страдал от одиночества?

– А почему не Вандерлинден? – ответила она. – Он веселый. С ним весело. Разве я этого не заслуживаю?

– Конечно, заслуживаешь, но я не о том спрашиваю. – Фрэнк тщательно подбирал слова. – Я понимаю, ты так и не оправилась от потери Дага. Вы двое были так близки, и когда он погиб, я подумал… предположил, что его никто не заменит.

Как так получилось: Фрэнк, который знал ее так хорошо, при этом понимал так мало? Он стучался в самую крепкую, самую надежно запертую дверь и понятия не имел, что за ней.

– Думаешь, последние тринадцать лет я провела в трауре по Дагу?

– А разве нет?

Твайла уже выпила два бокала шампанского, но для этой беседы ей требовалось побольше, так что она залпом осушила полбутылки пива.

– А что, если я отвечу «нет»? Что тогда обо мне подумаешь?

– Ничто не изменит моего о тебе мнения, – сказал человек, который только что заявил ей, что они с Дагом были «так близки».

– Ха! – Твайла допила пиво.

– Злишься на меня? – осторожно спросил Фрэнк.

– Злюсь на тебя? – Она задумалась. – Не знаю. И еще не знаю, чего к тебе цепляюсь. Я люблю свадьбы. За что я их люблю?

Она бросила этот вопрос в Старых Богов, и в тех, кто были и ушли до них, и в тех, кто мигнул и пропал в потоке времени и памяти еще раньше, – в них, на алтаре небес, холодных и молчаливых.

– Я всегда полагал, потому, что тебе нравилось быть замужем.

– Опять это слово. Весь вечер предполагаешь.

Она хотела сделать еще глоток, но обнаружила, что бутылка пуста. Даже в темноте Твайла видела, как Фрэнк озадаченно взирает на нее.

– Чего ты так смотришь?

– Кажется, я тебя такой еще ни разу не видел.

– Какой? Не верной женой и матерью, которой ты меня считал?

Он заметался, как рыба на дне лодки.

– Хочешь правду, Фрэнк? Кошмарную, неприглядную правду обо мне? Я не скучаю по Дагу. А хочешь знать, почему я по нему не скучаю?

– Я хочу знать все, что ты расскажешь, – мягко ответил Фрэнк.

В Твайле кипел гнев, который она редко признавала в себе. Ей не хотелось больше испытывать эту ярость – она так от нее устала, – но пока она рассказывала Фрэнку правду, внутри все раскалялось и кипело, и теперь выливалось, как перекипающая через край вода.

– Ты слышал сегодня эти свадебные клятвы. Ты сам их произносил, и я тоже, и мы оба говорили искренне, стоя перед алтарями богов. «Я принимаю тебя целиком, отныне и навсегда». Вот что мы сказали. И вот что сказал мне Даг. Но через несколько лет после свадьбы я огляделась и поняла, что я стала ему кухаркой, уборщицей, нянькой для его детей, секретаршей, шлюхой. Вся моя жизнь превратилась в обслуживание этого человека и нашей семьи. Я всех принимала, заботилась, а кто заботился обо мне? Я была не из тех жен, которых холят и лелеют. Я не была ему ровней. Я стала невидимкой, вот что! Ничем не отличалась от… от… от стула. Полезная, да. Когда нужна – я рядом, а когда нет – какое до меня дело? Даже сомнений не возникало, что я всегда буду рядом, даже мысли о том, как трудна станет его жизнь, если однажды этого стула не окажется поблизости, если ему некуда будет присесть. Я была просто стулом, Фрэнк. Двадцать один год. Так что когда Даг взял и помер, я вернула свою жизнь, и видят боги, в одиночку мне живется куда счастливее.

Она никогда никому этого не говорила, даже не намекала, а теперь стояла, дрожа, перед Фрэнком – человеком, чье мнение значило для нее больше всего, – и чувствовала себя опустошенной. Будто эти слова, и все обиды, одиночество, злость, которые они в себе несли, вылились из нее, не оставив внутри ничего.

Фрэнк замер рядом.

– Я и не подозревал. Зачем же ты оставалась с ним?

– Я почти ушла. Однажды. Все спланировала. Хотела проглотить гордость, уехать домой в Медору и выслушать мамино «Я же говорила». Мальчики тогда уже оба ходили в школу, так что можно было не переживать, кто будет с ними сидеть. Со своих грошей в «Уилнере» я отложила достаточно денег, чтобы арендовать квартиру. И тут поняла: я снова беременна. С младенцем на руках у меня никак бы не получилось одновременно работать и быть достойной мамой для мальчиков, если бы я ушла. Так что я осталась. Да и потом, я же поклялась принимать Дага таким, какой он есть, и в конце концов, именно это я и сделала.

Вот. Все. Вся ее неприглядная суть лежала перед Фрэнком Эллисом. Чувствуя, как внутри открылась ледяная яма ужаса, она ждала, что он скажет.

– Эх, солнышко, ну иди сюда. – Фрэнк обнял ее, как умел только он, и Твайла сдалась. Всхлипнула, уткнувшись в его рубашку.

– Я любила его. Правда любила. И он любил меня – по-своему. Он не был плохим. Не бил меня. Не изменял. Ничего плохого не сделал. Он не заслужил жену, которая чуть не бросила его.

Фрэнк лишь молча гладил ее по спине.

– Теперь думаешь, что я ужасная?

– Разве я могу так подумать?

– Ты не сказал однозначное «нет».

– Однозначно нет. Ты сокровище, и меня никто не переубедит. Даже ты сама.

Твайле не хотелось отрываться от него, покидать его объятия, его тепло, успокаивающее гудение голоса в груди, но она уже заляпала ему тушью всю рубашку, так что отодвинулась.

– Прости. Говорили о вас двоих, а в итоге перешли на меня.

– Не-а, мы говорили о нас с тобой. Тринадцать лет – это немало, хватит уже цепляться за эту хрень. Хорошо, что мы все высказали. Ты же меня не судишь, нет? Ты же не говоришь себе: «Кора-то была права. Муж из Фрэнка – полное говно»?

– Конечно нет.

– Вот именно.

Теперь пришел его черед вытирать ей слезы.

– Твой платок остался в моей дурацкой сумочке, – извиняясь, сказала Твайла.

– А где она?

– В зале.

– На следующую свадьбу возьму два платка.

– Спасибо, Фрэнки. За все.

Его бедной рубашке все равно уже пришел конец, так что Твайла обняла его еще раз, прижалась лицом, чувствуя, как рокочет его голос, когда он говорит:

– За этим друзья и нужны.