Она бежала к Главной улице, каблуки все громче стучали по мере удаления от шумного празднества, пока наконец не остановилась на тротуаре и не заметила темный высокий силуэт Харта. Выше по холму. Ну разумеется.

– Как же он бесит, – буркнула она, топая по тротуару и сбив дыхание за пару секунд.

Он обернулся на стук каблуков, но Мёрси не сразу смогла заговорить, когда догнала его, – пыталась отдышаться.

– Что случилось? – спросил он, и Мёрси заметила проблеск той же тревоги и беспокойства, которые увидела, когда он обхватил ее лицо утром после того, как убил бродягу.

– Что случилось? – Она всплеснула руками, тяжело дыша. – Ты спас меня от бродяги, но бросил на танцплощадке с этим хорьком?

– Я думал, это твой парень.

– Бывший парень!

– А. – Он обдумал это. – Правда на хорька похож.

– Хорек и есть.

– Прости. – Харт сунул руки в карманы и приобрел виноватый вид, в точности как Леонард в тот раз, когда ухитрился залезть на кухонный стол и сожрать две последние вкусные шоколадные конфеты, которые папа подарил Мёрси на двадцать девять лет.

– Что творится вообще? Вот ты ненавидишь меня с потрохами, а вот уже танцуешь со мной, будто мы… – Она помахала перед ним рукой, будто все, что она хотела сказать, было написано у него на рубашке. – Почему ты вдруг стал хорошо себя вести со мной?

– Может, лучше спросить, почему мы так плохо себя вели с самого начала?

– Я не знаю! – воскликнула она так пронзительно, что в отдалении залаял пес.

Харт хмуро опустил голову, и хотя Мёрси не представляла, что именно собиралась делать, догнав его, но точно не сомневалась, что не это. Она попыталась вырулить в более мирное русло:

– Любишь торт?

Харт заморгал.

– Торт?

– Кокосовый торт.

– Да? – с сомнением ответил он.

– Уф, славно. Я боялась, что ты из тех ужасных людей, которые не любят сладкое и не едят десерты.

– Я ужасный, но торты люблю.

Мёрси вцепилась в юбку, будто от хлопка можно напитаться смелостью.

– Хочешь кусок кокосового торта?

– Теоретически?

– Нет, дома и правда ждет кокосовый торт. Зедди с утра принес, чтобы порадовать меня, а я еще ни кусочка не съела.

– Приглашаешь меня на торт?

– Да.

– Сейчас?

– Да. – К моменту, когда все решится, бедная юбка Мёрси станет такой же морщинистой, как двоюродная бабушка Хестер.

От робкого молчания Харта за грудной клеткой Мёрси что-то необъяснимо затрепетало.

– Ладно, – сказал он, и трепет в груди обратился в аплодисменты.

Полквартала они прошли молча. Вокруг витало напряжение – «поцелует или нет у порога», – как на первом свидании, хотя, разумеется, это не было и быть не могло свиданием, и вообще вся идея состояла в том, что он заходит внутрь, чтобы невинно съесть кусочек торта.

– Кто тебя научил так танцевать? – спросила у него Мёрси.

– Мама.

Мёрси стиснула губы, чтобы не рассмеяться.

– Что? Думала, Три Матери меня сразу взрослым сделали?

– Вроде того.

С губ Харта сорвался еще один мимолетный смешок, и трепет аплодисментов в груди обратился в настоящую овацию.

– Вы с мамой близки?

– Были.

Овация умолкла.

– Прости.

– Ничего. Ты не знала.

Они подошли к «Бердсолл и сын», и Мёрси бросилась отпирать дверь, пока неуютное ощущение «поцелует или нет» не стало еще более неловким.

– Надо Леонарда выпустить. Готовься.

– В полной боевой готовности, – ответил он, и упоительный юмор все сильнее пропитывал его слова. Он переступил порог – действие, которое показалось Мёрси удивительно интимным, движение снаружи внутрь. Конечно, это была контора похоронного бюро, но она чувствовала влечение, наблюдая, как он вешает шляпу на вешалку и проводит рукой по волосам.

«Невинный кусочек торта, Мёрси», – напомнила она себе, пока цокала низкими каблучками по лестнице наверх и открывала дверь к себе. Леонард выскочил наружу, пробарабанил лапами по ступенькам. Мёрси устроила в руках блюдо с тортом, две тарелки, две вилки и две салфетки и спустилась как раз вовремя, чтобы увидеть, как Леонард нарезает восторженные круги вокруг гостя. Всем довольный Харт широко улыбнулся псу улыбкой, какую Мёрси пыталась вызвать на его лице последние десять минут, поймал Леонарда и потискал за свисающие брыли.

– Даже не знаю, кто из вас более дурацкий, – сказала она.

Выпустила Леонарда наружу, а Харт стоял рядом с ней, горячий, как печка, пышущий жаром. Мёрси запретила себе обмахиваться, Леонард доделал свои дела, протрусил внутрь и устроился в одном из зеленых бархатных кресел. Она отрезала два куска торта, одну тарелку поставила на столешницу со стороны посетителя для Харта, а сама зашла за стойку, чтобы встать к нему лицом. Он попробовал кусочек и выпрямился.

– Это Зедди пек?

– Поразительно, правда? Будет учиться в модном ресторане в Арджентине. Станет шеф-поваром.

Харт непонимающе сощурился:

– А как же «Бердсолл и сын»?

– Кертис Каннингем предложил купить бизнес. Думаю, папа согласится.

– Но как же ты?

Его беспокойство прошило ее электрическим разрядом признательности, который запрыгал внутри мячиком для пинбола.

– Да. Именно. Спасибо, что спросил. Знаешь, ты единственный, кто задал этот вопрос: «А как же ты, Мёрси?» – Она покачала головой и соскребла вилкой кусочек глазури с тарелки. – Папа, Зедди и Лил талдычат, что так для меня лучше и что пора двигаться дальше. Но я не хочу. Да, я согласна, что заниматься бумажками – не лучшая карьера, но мне правда нравится делать лодки. Мне нравятся погребальные ритуалы. Мне нравится нести скорбящим семьям чувство утешения и сопричастности. Мне нравится заниматься похоронным делом.

– Так что тебе мешает?

– Похоронное дело всегда передавалось от отца к сыну, а не от отца к дочери. К тому же больше некому заниматься организационными делами. Так что если Зедди не интересно похоронное дело, а моя сестра с мужем больше не собираются заниматься развозом, то все. Конец. А в округе не найдешь другое похоронное бюро, которое согласилось бы нанять женщину, особенно без образования в торговле.

Мёрси опустила вилку на тарелку – сдалась. Впервые она смогла вслух произнести, что именно беспокоило ее в продаже дела, и осталась с печалью, поселившейся в самых костях. Она была признательна, что Харт не стал утешать ее и успокаивать. Он смотрел на нее и ждал продолжения.

– Папа заслужил выйти на пенсию, а Зедди не стоит бросать мечту ради работы, которая ему не нужна. У Лилиан и Дэнни собственная жизнь. Ни за что на свете не стану ждать, что они ради меня откажутся от собственных устремлений и целей. Но я всю жизнь занималась тем, что лучше для всех остальных, и никогда не возражала, никому не завидовала. А теперь один-единственный раз кое-что нужно мне, и, кажется, на моей стороне никого нет.

Харт задумчиво жевал кокосовый торт.

– Сочувствую. Ситуация говно.

– Да. Спасибо.

– Я славлюсь красноречием.

Мёрси рассмеялась, и в ответ на лице Харта расцвела искренняя улыбка, а бледные глаза загорелись. Эти глаза всегда казались ей холодными, как у рептилий, но здесь, в свете газового освещения конторы, все в нем смягчилось и потеплело. Она разглядывала его необычные глаза, и ее подмывало задать вопрос, на который она не имела никакого права.

Он отпилил вилкой еще кусочек исчезающего десерта.

– Тебе сил нет как хочется спросить, кто из богов мой отец, но не можешь придумать, как сформулировать повежливее?

Мёрси обрадовалась, что благодаря цвету кожи было не особо видно, как она краснеет.

– Как ты догадался?

– У тебя на лице написано: «Что ж за бог?» Тысячу раз видел.

– Извини.

Харт пожал плечами, не обращая внимания на ее смущение.

– Да ничего. Ответ такой: понятия не имею. Маме он назвался «Джефф».

– Джефф?

– Джефф. – Уголок рта Харта иронически приподнялся.

– Звучит как-то… не по-божески.

– Он бросил мою маму на произвол судьбы. Тоже не очень-то по-божески.

Говорил он спокойно, но Мёрси показалось, что быть полубогом, когда люди глазеют на тебя и спрашивают, есть ли у тебя суперсила, не слишком приятно.

– Я ничего не спросила вслух, а все равно теперь как-то неловко, – сказала она.

– Да уж.

От этой кривой улыбочки у нее голова шла кругом.

– Ну, раз уж я все равно опозорилась, давай позориться до конца. – Она уложила локти на стойку и подалась вперед, и даже в полумраке разглядела, как он зарделся.

– Смертный или бессмертный? – угадал он.

– Ты что, читаешь мысли?

– Я не знаю. Смертный я или…

– Серьезно?

– Есть только один способ выяснить. – И опять, говорил он спокойно, но глаза были бездонны.

Мёрси попыталась обдумать понятие бессмертия.

– Так ты не узнаешь, будешь ли жить вечно, пока не…

– Как-то так. Считается, что у всего есть конец, кроме Неведомого, если ты в такое веришь, но эон – это долго, так что… – В уголке губ у него осталось пятнышко глазури, и с ним он казался таким человечным и ранимым.

– Как, должно быть, одиноко.

– Наверное.

– Извини. Неправильно выразилась. Хочу сказать…

Мёрси протянула руку через стойку и коснулась его запястья там, где из-под рукава виднелась голая кожа, и она могла поклясться, что между ними проскочила искорка, как от огнива. Поборов желание отдернуть ладонь, она заговорила:

– Я каждый день встречаюсь с собственной смертностью. Могу заказать модную блузку из каталога по почте, приготовить невкусный ужин и отправиться в кровать с хорошей романтической книгой, но когда я отправляю усопших по Соленому Морю, я знаю, что ни новая блузка, ни этот невкусный ужин, ни хорошая романтическая книжка ничего не будут значить, когда меня не станет. И, честно, это утешает. Это связывает меня с окружающими, кем бы они ни были. Обычно люди закрываются от смерти, но это не меняет того факта, что мы все связаны этой единой нитью. Но ты…

Он катал между пальцев салфетку.

– Дальше.

– В том и дело, да? Живешь дальше и дальше, а все, кого ты знал или любил, состарятся и умрут, а ты останешься. Будто читаешь книжку без конца. Не важно, хорош ли сюжет, хочется, чтобы когда-нибудь все закончилось. Для остальных главный вопрос насчет смерти – «когда», а не «если», но в твоем случае все наоборот: «если», а не «когда».

Он наконец встретился с ней взглядом, ничего не скрывая, и она поняла: большинство боялось умереть, а Харт Ральстон боялся жить.

– Спасибо, – сказал он.

– За что?

– За понимание.

Они неотрывно смотрели друг на друга через стойку, и Мёрси подумала: он в самом деле мог бы ее поцеловать. Подумала – и перехватило дыхание, а губы припухли в ожидании.

Ей что, хотелось, чтобы ее поцеловал Харт?

Едва задала себе этот вопрос, и ответ заревел из каждого уголка, каждой щелочки ее сущности: «Да! Пожалуйста, милые боги, да!»

Взгляд упал туда, где ее пальцы касались его запястья, и Мёрси отдернула руку, будто он мог и не заметить, что она касалась его, хотя жар его кожи все горел на кончиках пальцев.

– А ужин специально невкусный? – спросил он.

Юмор. Спасибо Ловкачу за юмор.

– Только если готовлю сама.

Он вознаградил ее кривой улыбкой и морщинками в уголках глаз.

– Тогда тебе повезло, что Зедди хочет стать поваром.

– Точно.

– Ну, передай ему мои комплименты за торт. – Он уставился на пустую тарелку, и Мёрси поняла, что у него больше нет причин задержаться. – Мне пора, наверное. Завтра с утра смена.

– В божедень?

– Бродяги и браконьеры не особо следят за днями недели.

– Верно.

Он направился к вешалке за шляпой, а Мёрси вышла из-за стойки, чтобы проводить его. Между ними что-то нарастало, менялось, хрупкое как стекло, и Мёрси беспокоилась, что уйди он теперь – и все безнадежно сломается, но в голове было пусто, и она не могла придумать ни единого повода попросить его остаться.

– Спасибо за приглашение, Трупсолл. – Кличка прозвучала скорее тепло, чем оскорбительно.

– Спасибо, что разделил со мной торт, Нахальстон.

Остановившись в дверях, он мял шляпу, и казалось, хотел что-то добавить, но изо рта не вылетело ни звука.

– Постой… У тебя тут глазурь, – сказала ему Мёрси, показывая, где именно, на своих губах.

Он вытер подушечкой большого пальца другой уголок, и сочетание смущения и прикосновения пальца к губам оказалось самым сексуальным зрелищем, которое только доводилось видеть Мёрси.

– Нет, с другой стороны, – прошептала она, завороженная его губами.

– Это все мое изысканное воспитание, – сказал он, избавившись от глазури.

– Да, я так и подумала.

Она поняла, что он тоже пялится на ее губы, и почувствовала себя стоящей на газовой горелке, когда пламя лижет со всех сторон.

– Ну, еще раз спасибо. – Он помялся у двери, опустив руку на ручку.

– Харт?

Она впервые позвала его по имени, а не по прозвищу. Они стояли так близко, что она видела, как вздымается его грудь.

– М-м?

– Кажется, я сейчас натворю глупостей.

– Ладно.

Мёрси встала на цыпочки и поцеловала его в уголок рта – в точности туда, где была глазурь. Отстранилась и посмотрела, как он вытаращился на нее и ничего не сказал, его молчание давило, и она наконец не выдержала.

– Ну? Скажи что-нибудь.

– Все еще жду, пока ты натворишь глупостей.

Сердце Мёрси выстрелило, как пробка от шампанского, когда Харт наклонился к ней, все еще не выпуская из рук шляпу.

– Можно тебя п…

– Да, пожалуйста!

Он помедлил, не отстраняясь, будто собираясь с духом, а потом нежно, ласково коснулся ее губ. Это закончилось слишком быстро, но потом она услышала, как упала на пол шляпа, а он обеими руками погладил ее по лицу и вновь поцеловал, его губы чувственно скользили по ее губам. Она сняла очки, которые закачались на кончиках пальцев, и в этот момент он углубил поцелуй бархатистым языком со вкусом сахара и кокоса. Она обхватила его за шею и притиснула к двери, а пальцы ног поджались, когда он издал невольный гортанный звук, который задрожал в его груди и отразился в ее. Он крепче обнял ее, и везде, где они соприкасались, он был восхитителен.

Мёрси в жизни не целовалась так, что ноги не держат, но теперь от поцелуев Харта Ральстона у нее подгибались колени, и она тряпичной куклой висела у него в руках. Он засосал ее нижнюю губу и прикусил – не до крови, но достаточно, чтобы послать срочное сообщение растущему напряжению у нее между ног.

Губы разомкнулись, и Мёрси втянула воздух, глядя в огромные расфокусированные зрачки Харта.

– Прости, – охнул он. – Это… Не надо было…

Но Мёрси не нужны были его извинения. Ей хотелось, чтобы он ощущал себя таким же опьяненным, кипящим, сорвавшимся с привязи, как она. Она вновь поцеловала его, и в этот раз глубоко, нежно, выставив напоказ собственную ранимость. Незабываемые прикосновения его губ, нежное поглаживание по спине, твердый бугор, который она чувствовала бедром, показывали, что своего она добилась.

Она разорвала поцелуй и прошептала:

– Пошли наверх.