Вратник с каждым днем близился, и нервы Харта натягивались все сильнее. К концу мудродня у него уже не осталось ни капли терпения на бедолагу Дакерса, так что он моментально взорвался, заприметив ворох мятых зарплатных чеков в открытом рюкзаке ученика.

– Да ты смеешься! Что за хрень, пацан?

Дакерс вздрогнул.

– Ну да, я как раз собирался рассказать.

– В этом десятилетии, я надеюсь?

– Ну да! Конечно!

– У тебя же есть счет в банке, так? – Дакерс закусил губу, так что Харт надавил: – Так?

– Мама собирается помочь завести счет, как только вырвется ко мне в гости.

– Если ты не обналичиваешь зарплату, как тогда купил предоплаченное погребение?

Дакерс снова закусил губу и поковырял носком ботинка жухлую листву под ногами.

– Ты якшаешься с похоронщиком! – заявил Харт. Он уже собрался выдать мощную струю гневных ругательств, но тут до него дошло, что филиал Банка Федерации располагался в Майетте. Если завтра отвезти Дакерса открыть счет, можно будет отправить его покупать предоплаченное погребение и ключ-удостоверение в «Бердсолл и сын», а это значило, что получится пораньше избавиться от ученика и выгадать побольше времени на сборы. Над ним будто разошлись тучи, засияло солнышко и заиграл гимн Невесты Удачи. Он едва не хихикал, когда на следующий день приволок Дакерса за шиворот в кабинет Альмы.

– Что такое? – спросила она.

Харт показал чеки, не обналиченные и не отправленные на счет.

– У пацана нет счета в банке.

Альма расхохоталась.

– Ха-ха. Очень смешно, – буркнул Дакерс.

– Не против, если мы уедем пораньше и все уладим с этим придурком?

– Эй! – возмутился Дакерс.

– Езжайте, – разрешила Альма.

Харту удалось подавить дурацкую счастливую улыбочку, которая лезла на лицо. Теперь в ближайшие семь часов можно вдоволь поволноваться о грядущей встрече с почти-уже-настоящей подругой. Но эти семь часов не прошли гладко. После обеда Дакерс все торчал на базе, обмениваясь опытом с другим учеником за тремя кусками торта. Харт уже начал беспокоиться, что придется выгонять его наружу рапирой. Когда они наконец-то выехали, баржа Харта проколола шину в пятнадцати милях от Майетты, что еще сильнее задержало их. А открытие банковского счета для Дакерса растянулось на добрый час дольше, чем планировал Харт. Когда они доехали до гостиницы, на часах было уже далеко за шесть.

Пока Дакерс крутился перед зеркалом в номере, Харт попытался тоже осмотреть себя, не выдавая, чем занимается, но потерпел позорную неудачу. В итоге он просто отпихнул Дакерса с дороги и встал перед зеркалом, как нормальный человек перед… чем? Встречей? Знакомством?

Свиданкой?

Харт всмотрелся в свое отражение, разглядывая резкие черты лица и пугающе-светлые радужки. Попытки причесать непослушные светлые волосы никак не помогли улучшить или смягчить его внешний вид.

Он точно ей не понравится.

– Все в порядке, сэр? – Дакерс заглянул через плечо Харта в зеркало. Пацан ни разу не спросил ни про глаза, ни про родителей, ни про то, каково это – быть полубогом. Он просто принимал его как есть, и вдруг Харта охватила глубокая признательность за это.

– Окажи мне услугу, – сдался он.

– Ладно. Какую?

Он выудил из кармашка часы. 6:57.

– Пошли. – Он взял Дакерса под локоть, вытащил в коридор и запер дверь.

– Но я собирался к Зедди.

– Это быстро.

Харт повел вяло бунтующего Дакерса к кафе «Птичка» в квартале от гостиницы, и они прибыли ровно в семь.

– Ладно, что за услуга?

– Мне надо, чтобы ты заглянул в окно и нашел женщину в желтом.

– Ладно… И зачем?

– Просто найди.

– Сперва расскажите, зачем.

– Не твое дело. – Харт подавил желание ослабить воротник.

– Вся эта история со счетом в банке – просто прикрытие, да? Вы приехали на встречу с женщиной.

Харт ничего не ответил, но Дакерс весь засиял от восторга.

– Это та ваша подруга по переписке, да?

– Ладно, да. Так посмотришь?

– Хотите заранее узнать, страшная она или нет, чтобы, если что, сбежать?

– Нет!

Разумеется, Харту приходило в голову, что эта женщина может оказаться непривлекательной внешне, но он куда сильнее боялся, что это от него сбегут, а не наоборот.

– Поверить не могу, что вы приволокли меня сюда для прикрытия! Суетитесь, как курица! – Дакерс сунул ладони под мышки и замахал локтями: – Кудах-тах-тах! Кудах-тах-тах! Как курица!

Преисполненный ужаса Харт неласково пихнул его к окну:

– Просто посмотри!

– Иду, иду. – Дакерс направился к ступеням, ведущим в «Птичку», все еще демонстративно размахивая локтями, и заглянул через витринное окно внутрь.

– Видишь ее?

– Дайте минутку.

– Ну?

– Успокойтесь уже… Бо-о-оже.

В этом «бо-о-оже» было столько ехидства, что Харта затопил ужас.

– Что?

– Быть не может!

– Что там? – взмолился Харт.

Когда Дакерс развернулся, лицо его светилось чистым неприкрытым счастьем.

– Ха-а-а-а-а! – взвыл он так громко, что звук поскакал между ближайших зданий.

– Тсс!

– Ха-ха-ха! Лучший день в моей жизни! – заливался Дакерс.

– Боги, помогите, я тебя сейчас удушу. Как она выглядит?

– Что бы вы ответили, если б я сказал, что она выглядит весьма похожей на Мёрси Бердсолл? – ответил Дакерс, который счастливо скакал вниз по ступенькам.

– Я бы взмолился о смерти.

– Мёрси хорошенькая, сэр. Признайте это.

– Ничего я не признаю.

– Ну, если Мёрси Бердсолл для вас непривлекательна, то и эта дама вам не понравится.

– Серьезно?

– Ага. Потому что она и есть Мёрси Бердсолл! БУМ! – Дакерс победно заплясал перед Хартом. – Кто был прав? Я был прав!

– Что? – Тротуар закружился как карусель под ногами Харта.

– Ваша подружка по переписке – та самая единственная Мёрси Бердсолл из погребального бюро «Бердсолл и сын». Которая. Вам. Нравится. – На каждом из последних трех слов Дакерс тыкал Харта в грудь над разверзшейся дырой, где полагалось быть бьющемуся сердцу.

– Нет, – охнул Харт, не в силах вздохнуть.

– Да.

– Не может быть.

– Сами посмотрите.

На резиновых ногах Харт поднялся по ступенькам и заглянул в окно. Там была Мёрси в том же самом желтом платье, в котором встретила его четыре года назад, когда он вошел в «Бердсолл и сын». Она сидела у дальней стены и вертела головой, выжидательно глядя по сторонам. Он ни разу еще не видел ее с распущенными волосами. Теперь темные кудри спадали на плечи, отблескивая рыжеватым в свете свечей, и на миг он забыл, что не выносит ее. В голове была только мысль о том, как она хороша.

А потом правда вонзилась в него, как зубы дикой собаки.

Все это время он писал Мёрси Бердсолл. Мёрси – с ее «Нахальстоном», с ее оскорблениями, с ее фальшивыми ямочками на щеках, будто ей нравилось улыбаться перед лицом смерти. Знала ли она все это время, что писала ему? Это все дурацкий розыгрыш? В груди разгорелась боль, так это было жестоко. Харт весь застыл и с трудом спустился с крыльца. Ботинки тяжело били по ступеням.

– Не зайдете? – спросил Дакерс.

– Не-а. – Харт шел к гостинице.

– Сбежите от нее? – Дакерс нагнал его, пошел плечом к плечу.

– Ага.

– Хоть зайдите и объясните, чтобы она не ждала весь вечер.

– Ты вроде собирался ехать в Итернити. Давай, езжай.

– Сэр! – Дакерс протянул руку, чтобы остановить его, но Харт отстранился.

– Никому не говори об этом: ни Зедди, ни… ей. Никому. Вообще ни слова, никогда. Пообещай.

– Со всем уважением, сэр, вы ведете себя по-мудацки.

Сегодня вечером Харт был полон стали, и всю ее он вложил в гневный взгляд, которым наградил Дакерса.

– Ладно. Обещаю. Довольны?

Нет. Доволен Харт не был. Наоборот. Он отвернулся от Дакерса и пошел прочь, но услышал, как за спиной ученик опять заквохтал:

– Кудах-тах-тах!

Он не остановился и услышал знакомый скрип двери баржи, когда Дакерс сел в нее, а потом захлопнул. Завелся двигатель, зашуршали шины, и Дакерс уехал по мощеной главной улице Майетты. И Харт остался в одиночестве на тротуаре и в одиночестве сам с собой.

Он никак не мог сопоставить свою подругу по переписке с женщиной, которая последние четыре года провела, переругиваясь с ним из-за стойки «Бердсолл и сын». Это все какой-то злой розыгрыш, не иначе. Как-то, каким-то образом Мёрси, вероятно, узнала, что он написал то первое письмо, и решила поиграть с ним, обмануть, заманить сюда и выставить дураком. Вот настолько она его ненавидела.

А вдруг он ошибался насчет нее? Могла ли Мёрси Бердсолл написать те слова, которые Харт столько раз перечитывал, что уже знал наизусть? Могла ли она излить ему душу, не зная, кто он такой?

Мог ей понравиться человек, которого она узнала по письмам?

Он представил, как Мёрси сидит в одиночестве в «Птичке». Представил, как она с надеждой смотрит на дверь, желтое платье кажется ярким в полумраке кафе, сияющие волосы спадают по плечам, очки поблескивают в свете свечей. Харт почти не сомневался, что ее письма – кошмарная издевка, но все-таки оставалась смутная вероятность, что Мёрси беспокойно ждала, когда придет друг.

Внутри вскипела вина, заполнила его до краев. Никто не назвал бы Харта «славным», но жестоким он тоже не был. Если письма – не шутки, если они искренние и настоящие, он не мог бросить ее там, чтобы она решила, что друг от нее сбежал.

Нужно было встретиться с ней.

Жалкий мяв самосохранения вырвался из глотки, но совесть заставила ноги отнести тело к «Птичке». Изобразив на лице безразличие, он толкнул дверь и вошел. Колокольчик у входа возвестил о его прибытии, и Мёрси подняла взгляд.

Все оказалось точно так же, как в день, когда они встретились: Мёрси была как солнышко во плоти в своем желтом платье, и все мысли, какие Харт когда-нибудь думал, улетучились из головы.

Ноги понесли его дальше, и с каждым шагом, который приводил его ближе и ближе к Мёрси, ее большие, прекрасные карие глаза округлялись все больше и больше за очками, и потом он оказался рядом с ней, и в голове наконец сформировалась единственная мысль: «Кажется, мне хочется, чтобы все было по-настоящему».

– Нет! – охнула она. – Нет, нет, нет. Что ты здесь забыл?

Он знал: пора бы сказать что-нибудь, но Мёрси вложила столько кислоты в слово «ты», что хватило бы проесть дыру в жестяной крыше, и он не находил ни словечка, которое бы его спасло.

– Мне сейчас не до тебя – не до тебя, понимаешь, Нахальстон? Давай ты уберешься?

Но он договорился встретиться с ней в «Птичке» в семь вечера вратника, так ведь? И вот он пришел, ну, опоздал на пару минут. Но Мёрси так крутила головой, глядя мимо него на дверь, и он понял: ей и мысли не приходит, будто Харт Ральстон писал те письма. И это почему-то казалось хуже признания, что все это был розыгрыш.

– Привет, Трупсолл, – ответил он сиплым голосом – в горле встал ком.

– У меня сегодня важное дело, так что давай не будем, а? Оставь меня в покое, прошу тебя.

«Не утруждайте себя повторным визитом», – повторила она в его памяти.

Харт окинул взглядом ресторан, полный счастливых людей, счастливо беседующих друг с другом, ведущих счастливую жизнь, и ему захотелось устроить тут пожар. Он натянул на лицо мерзкую улыбочку.

– Народу полно сегодня. Не против, если я подсяду к тебе?

– Нет, я против.

Она толкнула сумочку к месту напротив, пытаясь придержать его для человека, который уже пришел. Знала она или нет, но этот стул предназначался для Харта, так что он сел на него.

– Извини…

– Ты прощена.

– Я жду кое-кого, и это не ты.

С горлом, полным горького смеха, Харт вытащил часы из кармана.

– В семь десять? Странное какое-то время. Опаздывают?

– Не твое дело, и будь добр, освободи место.

У столика остановилась официантка и спросила Харта:

– Принести что-нибудь?

– Нет, он уже счастливо уходит, – ответила за него Мёрси, пытаясь взглядом вышвырнуть его из-за столика.

– Почему же, вовсе нет, благодарю. Я буду чашку зеленого чая с жасмином, – сказал официантке Харт, намеренно выдавая себя выбором напитка. Мёрси не заметила. Слишком увлеклась, воображая разнообразные жестокие способы убить его.

– Убирайся! – яростно велела она.

Харт закинул лодыжку на колено, усевшись как можно расслабленнее, хотя каждая мышца, сосуд и кость в теле, кажется, вопили от злости.

– Вот что скажу: составлю тебе компанию, пока твой друг не явится.

– С чего бы тебе составлять мне компанию? Ты ненавидишь меня не меньше, чем я тебя.

«Ненависть». Он практически видел, как это слово расползается по его белой рубашке кровавыми брызгами.

– Какое сильное слово, Трупсолл. В самом деле меня ненавидишь?

«Скажи „да“, – мысленно взмолился он. – Брось мне в лицо, чтобы я тоже смог тебя возненавидеть». Но зазвенели колокольчики, открылась дверь, и Мёрси посмотрела мимо Харта взглядом, полным такой надежды, что она будто вспорола его от брюха до горла. Он посмотрел и увидел то же, что и Мёрси – пожилую чету, которая искала столик. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как она разочарованно оседает.

– Не твой друг, так я понимаю?

Демонстративно игнорируя его, она полезла в сумочку, достала книгу и сделала вид, что читает. Она отказывалась видеть в нем того, кем он был, и с каждой секундой в груди у него разгоралась буря гнева. Ему хотелось, чтобы она возненавидела своего друга по переписке так же, как ненавидела его самого во плоти. Хотелось разбить все дурацкие надежды, которые она питала насчет своего друга, – точно так же, как она сейчас разбивала его надежды. А потом можно было бы вернуться к своей жизни до того, как поднес ручку к бумаге и бросил свои дурацкие излияния в ящик нимкилима.

Он снова посмотрел на часы.

– Если вы с другом встречаетесь в семь, он уже перешел от «немного припозднился» к «сильно опоздал». И вот-вот дойдет до стадии «опоздал невежливо».

– Не твое дело.

Он посмотрел на корешок ее книги.

– «Враги и любовники», а?

– Классика, но я не сомневаюсь, что ты из тех мужчин, которые никогда не возьмут ее в руки. Ты веришь, что это слезливая романтика, которая пытается пролезть в большую литературу.

Именно это он и думал о «Врагах и любовниках».

– Туше.

– Боги запрещают тебе читать романтику и внутренне расти.

– Ну да. Что может лучше подвигнуть к личному росту, чем Элиза Кэнондейл, которая сохнет под крылом мизогина-отца, дожидаясь своего героя-полубога, чтобы немедленно влюбиться в него по уши.

– Я думала, ты не читал ее.

– Я и не читал, но я же не в лесу живу.

– Правда?

Могла с тем же успехом еще раз назвать его жалким неудачником без друзей.

Официантка подошла и поставила перед ним заказ:

– Ваш чай, сэр.

Между ними повис пар, и Мёрси подалась вперед, кипя от ярости:

– Позволь заметить, что Элиза Кэнондейл сама берет в руки собственную жизнь и не ждет никакого спасения. И поверь, остается только желать, чтобы у тебя была сила характера Сэмюэля Данна.

– А какой характер у твоего… – Харт снова посмотрел на часы, – невежливо опаздывающего друга?

– У моего друга мизинец ведет себя достойнее, чем скотина вроде тебя может хотя бы мечтать.

Харт отпил глоточек, отставив мизинец, чтобы показать: никакого скотства в нем не найти. Мёрси вздохнула, когда он поставил чашку на блюдце с музыкальным звяком.

– Может, во мне есть вещи, которые удивили бы тебя, Трупсолл, если б ты хоть попыталась копнуть глубже.

Как она могла не замечать, что он цитирует их письма, пытаясь намекнуть, кто он такой? Но Мёрси хохотнула, не замечая, что правда сидит от нее на расстоянии вытянутой руки.

– Умоляю, – фыркнула она. – Если вскрыть тебя на столе, я, наверное, найду рапиру вместо сердца, а в аппендиксе – нудный, мрачный, угнетающий роман, который никто, кроме тебя, и читать-то не захочет.

Мёрси словно взяла со стола тупой нож и разделала Харта. Он пришел сюда сегодня, намереваясь поступить правильно, но теперь истекал кровью. Он заговорил, скалясь, как загнанный в угол зверь:

– А этот твой друг, которого ты ждешь, – он весь такой великодушный добряк, образчик достоинства?

– Да, он такой. Он добрый, и умный, и забавный, и глубокий…

– И, очевидно, невидимый, потому что ты совершенно точно ни хрена его здесь не наблюдаешь.

Слезы Матушки Горестей, да он же будто табличку поднял с надписью «Я твой тайный друг по переписке, Мёрси!» и со стрелочкой, указывающей на его лицо!

– Тебе какое дело, самовлюбленный, злобный, колючий ты человек! Ой, прости, получеловек, а то кто знает, кто ты на вторую половину.

Харт едва вдохнуть мог, так больно его ударило это оскорбление.

– Какое меткое описание, – бросил он сквозь сжатые зубы, ощущая, будто она пронзила его рапирой, его собственной.

Колокольчик над дверью снова зазвенел, Мёрси бросила взгляд на дверь, но вошла компания из трех женщин. На этот раз по ее щеке скользнула слеза, соленая вода; от нее защипали все раны, оставленные Хартом.

– Уходи, ладно? Оставь меня в покое.

– С удовольствием. – Говорил он спокойно, но внутри бушевал пожар. Он напоследок отпил чая и пошел к бару, где заплатил за напиток Мёрси и за свой – последний выстрел, означающий неизвестно что.

В гостиничном номере он упал, раскинув руки, на кровать, не сняв даже покрывало. Его подруга, которая, как оказалось, вовсе ему не подруга, сказала ему, что у него рапира вместо сердца, и, может, была права. И это ранило его в нудный, мрачный, угнетающий роман его души.