Напевая себе под нос, Мёрси в сотый раз пожалела, что в мастерской некуда приткнуть граммофон. Она тосковала по музыке, которая прогнала бы прочь оглушительную тишину, повисшую в погребальном бюро «Бердсолл и сын». Бердсоллы редко ссорились, но если уж ссорились, то накрепко. Мёрси помирилась с Лил до того, как они с Дэнни уехали по работе утром горедня, но папа все кипел в кабинете, а Зедди вообще не появлялся. Атмосфера угнетала, и трупы тут были ни при чем.

Вот так обстояли дела, когда пришел Горацио. Мёрси не ждала ничего в соледень, отправив свое письмо в горедень, но все равно расстроилась, не получив ответа. Вместо этого Горацио вручил ей плотный конверт с эмблемой погребального бюро Каннингема, адресованный лично ей.

– Фу, – фыркнув, она вложила серебряную монетку в протянутое крыло нимкилима.

– Пожалуйста, дорогуша, на здоровье, – ухнул он и убрался. Мёрси поняла, что обидела его, а значит, ближайшую неделю придется его умасливать, чтобы вел себя нормально, но сейчас ее это не волновало. Она надорвала конверт и прочитала письмо.

«Дорогая Мёрси,

Надеюсь, ты окажешь мне честь и выпьешь со мной чашечку кофе у меня в кабинете сегодня, в 2 часа дня. Мне было бы очень приятно, но помимо этого, я хотел бы обсудить важные деловые вопросы.

Искренне твой,

Кертис Каннингем».

Мёрси все утро взвешивала «за» и «против», пока отвозила лодку с останками мистера Томлинсона в храм, пока уважительно ждала в коридоре конца службы, чтобы забрать его в баржу и отправиться на кладбище для погребения. С одной стороны, она подозревала, что Каннингем расставляет ловушки. С другой – хотелось точно выяснить, что на уме у «того, другого», чтобы полноценно спланировать ответ от «Бердсолл и сын».

Так что в 1:45 пополудни она привела себя в порядок, переоделась из комбинезона в платье и выскользнула в дверь – это было легко, потому что папа все равно с ней не разговаривал. Пока шла по тротуару к погребальному бюро Каннингема, она молилась Трем Отцам, обещая стянуть следующую партию Зеддиных профитролей и пожертвовать им на все три алтаря, если присмотрят за ней на этой встрече. Очень скоро она сидела в дорогом кожаном кресле напротив Кертиса Каннингема, а между ними протянулся необъятный стол красного дерева.

После – краткого, к счастью – обмена любезностями и чашки кофе Каннингем перешел к делу, откинулся в своем еще более шикарном кожаном кресле и сплел пальцы.

– Удивительно, но Рой ничего не ответил на мое предложение. Он ведь его получил, верно?

– Да, мистер Каннингем, ваше предложение у него, – резко ответила Мёрси, которую задел намек, что она якобы пыталась спрятать от отца письмо, и еще сильнее – тот факт, что она в самом деле какое-то время прятала письмо от брата с сестрой.

– Принял ли он решение?

Мёрси решила отбросить видимость официоза.

– Спросите папу, Кертис. Это его бизнес, а не мой.

– Я спрашиваю не человека, который владеет бизнесом. Я спрашиваю человека, который им управляет.

Мёрси ничего не ответила, но Каннингем, которому нечего было терять, решил продолжить в легком тоне светской беседы, подобрав со стола пафосную серебряную ручку и принявшись вертеть ее, будто кот, играющий с мышью:

– Так как ответа я не получил, я решил подтолкнуть тебя к решению.

Мёрси не могла избавиться от ощущения, что Каннингем вот-вот нажмет кнопку под своим монструозным столом и распахнет люк под ее креслом. Он натянул добрую отеческую улыбку на бледное красивое лицо и продолжил:

– Поэтому мне кажется, тебе следует узнать, что я заключил сделку с деревообрабатывающей компанией Эфтона. В обмен на эксклюзивные права на всю древесину, которая годится для наших погребальных лодок ручной работы, бюро Каннингема предложит всем их работникам невероятно выгодную линейку предоплаченных похорон с тридцатипроцентной скидкой.

Мёрси выпрямилась, расплескав кофе на колени, и обожгла бедро. На западной границе компания Эфтон была единственным поставщиком. Если «Бердсолл и сын» лишатся их древесины, придется заказывать материалы с другого края Танрии, а то и за морем. Одна доставка их потопит. Она поставила чашку на стол Каннингема, загадав, чтобы на дереве остался след.

– Так нельзя, – как можно спокойнее сказала она.

– Все уже сделано. Новая договоренность вступает в силу со следующего календарного года, и бюро Каннингема установит полный контроль над всем рынком древесины западного Бушонга.

– Это монополия. Мы вас засудим.

– Да? У вас, может, и юрист есть? У меня-то есть.

Мёрси медленно опустилась на нарочито-дорогую кожу сиденья. Бердсоллы и так еле сводили концы с концами. На юриста денег не было, и позволить себе потерять основного поставщика они тоже не могли.

Каннингем подался вперед, делано обеспокоенный, уложил руки на стол.

– Мёрси, ты сделала все возможное, многого достигла, и я очень горжусь тобой. Ты всегда была хорошей девочкой. Но «Бердсолл и сын» не выстоят. Если бизнес прогорит, где ты окажешься? А твой папа, а Зедди, а Лилиан? Бери деньги, солнышко, во имя будущего, своего и их.

Несмотря на кофейное пятно на юбке, Мёрси поднялась с кресла со всем возможным достоинством.

– Я не «хорошая девочка», я не «солнышко», Кертис, и у вас нет никакого права гордиться мной, особенно учитывая, что я понимаю: мы бы сейчас не говорили, если б вы так меня не боялись. А вам следует бояться. А теперь простите, но мне есть чем заняться: я управляю бизнесом.

Вспышка смелости иссякла, когда она оказалась на тротуаре снаружи погребального бюро Каннингема. Путь обратно в «Бердсолл и сын» был слишком коротким, но она не собиралась опять скрывать от папы правду. Она постучалась в дверь кабинета и в ответ получила хмурое:

– Что?

Она открыла дверь, но отец не поприветствовал ее.

– Я говорила с Кертисом Каннингемом. Он заключил сделку с Эфтон. Нам придется покупать древесину где-то еще.

Она смотрела, как отец размышляет над ее словами и осознает ситуацию. Он прокашлялся, но ничего не сказал. Учитывая, что ни предложение Кертиса Каннингема, ни его сделка с Эфтон не могли изменить того факта, что Мёрси нужно было завернуть и просолить минимум два тела за сегодня, она вернулась в мастерскую, оставив отца обдумывать все за столом. Папа закрылся и пошел домой, не заглянув, чтобы попрощаться.

Мёрси сомневалась, что на семейном ужине ей будут рады, особенно учитывая, что Лил и Дэнни уехали. Она заползла наверх и второй вечер подряд ужинала тарелкой таких себе макарон с сыром, а потом выпила многовато вина и погрузилась в любовный роман, который взяла в библиотеке. Она надеялась, что горячие сцены отвлекут ее, но вместо этого лишь острее ощутила нехватку горячих сцен в собственной жизни. Отбросив книжку, она выключила свет и беспокойно заснула, а Леонард сопел под боком.

* * *

На следующее утро Мёрси распахнула дверь до того, как Горацио успел постучать, и поприветствовала его «Мимозой»[5]. Коктейль был из приторного игристого с севера Бушонга, но что она могла поделать, если в глуши приграничья Танрии не достать приличных старых вин?

– Простите, что была резка вчера, – сказала она, вручая высокий бокал.

Горацио фыркнул, но беззлобно. Взял предложенный бокал и немного отпил.

– Апельсиновый сок украшает мир, полный зла, верно?

По крайней мере, в этом мире было хоть одно существо, кроме Леонарда, которое не злилось на нее.

– Спасибо, – сказала Мёрси.

– Готовьтесь удвоить свою благодарность, – ответил он, подмигивая, и вручил ей письмо, которое она ждала как на иголках. Она так тонко пискнула от радости, что Горацио протянул: – Осторожнее, иначе обнаружите, что в дверь скребется стая диких собак.

Мёрси надорвала конверт, пока Горацио вальяжно выходил.

Дорогой друг,

Мы всегда честны друг с другом, так что вот правда: я хочу с тобой встретиться. Очень. Но еще мне очень страшно встречаться с тобой. Я не сомневаюсь, что ты не понравишься мне (я уверен, понравишься), но боюсь сам не понравиться тебе. Подозреваю, что бумажная куколка из меня получше, чем человек, и сдается мне, ты точно заслуживаешь друга получше меня настоящего. Ты уверена, что хочешь встретиться? Ворчуна, который не умеет жить жизнь?

Наилучших,

Твой друг.

P. S. Я живу на Бушонге.

P. P. S. Выдал тебе это и покрываюсь холодным потом.

Бушонг. Все это время они жили на одном и том же острове и не знали об этом. Мёрси не особо верила в судьбу, но все это уже казалось чем-то предреченным. Она бросилась к себе в квартиру писать ответ.